Реймонд Пристли
АНТАРКТИЧЕСКАЯ ОДИССЕЯ: Северная партия экспедиции Р. Скотта

Reymond E. Priestley
ANTARCTIC ADVENTURES. Scott's Polar Party
E.P. Dutton & Company
New York. 1915

Перевод с английского: Р.М. Солодовник

Под ред. и с предисл. Л.И. Дубровина. Л.: Гидрометеоиздат. 1985. - 360 с.

Научный редактор: кандидат географических наук Л.И. Дубровин
OCR и корректура: Готье Неимущий (Gautier Sans Avoir). saus@inbox.ru

Пристли Р. Антарктическая одиссея: Северная партия экспедиции Р. Скотта.


ГЛАВА XV
В ОЖИДАНИИ <ТЕРРА-НОВЫ>
На северных возвышенностях. - Кладбище тюленей. - Вылазка на юг. - Ветер с плато. - Морские раковины высоко над морем. - Буря удерживает нас в палатках. - Починка порванных палаток в трудных условиях. - Две недели одноразового питания. - Снова буря и снова неприятности. - Первый убитый тюлень. - Я ведаю продуктами. - И снова буря. - Мы переносим лагерь и начинаем готовиться к зиме
Седьмого февраля Кемпбелл, Абботт, Дикасон и я пошли знакомиться с островом - впоследствии мы назвали его Инекспрессибл [78], - у берега которого находилось Убежище Эванс. В этот же день мы убили тюленя, освежевали его и таким образом пополнили наши скудные запасы.
Самая северная из бухточек, образующих Убежище Эванс, прижимается к пляжу из огромных гранитных валунов, отполированных морем до округлости. Круглые эти скалки возвышаются до 50 футов [15,3 м] над морем и служат бесспорным свидетельством того, что перед нами поднятый пляж, то есть участок суши, поднявшийся сравнительно недавно. Пляж постепенно спускается до уровня моря и ниже, бухта во внутренней части очень мелкая. По всей длине она обрамлена абсолютно ровной ледяной платформой, достигающей в самом широком месте 200 ярдов [183 м]. Эта так называемая приливо-отливная платформа находится между отметками малой и полной воды и образуется в холодное время года. К моменту нашего возвращения ледяной покров платформы под воздействием солнечных лучей стал рыхлым и ноздреватым. На пляже бросалось в глаза изобилие сухих морских водорослей, лежавших выше обычной отметки воды и скорее всего принесенных сильным восточным штормом, взбаламутившим воды бухты. Водоросли впоследствии сыграли очень важную роль в нашем благоустройстве на зиму.
Впервые поднявшись на пригорки за пляжем, я сразу заметил множество тюленей, нежившихся под солнцем на припае и даже на скалах. Они находились здесь еще несколько дней, до первой настоящей осенней бури, которая заставила их покинуть берег. Наверное, прежде всего именно из-за присутствия тюленей мы оказались столь беспечны, что не делали запасов в предвидении возможной зимовки, а когда спохватились, было уже поздно, тюленей осталось очень мало. Правда, Кемпбеллом руководило и нежелание убивать животных в больших количествах, пока мы не будем совершенно уверены в том, что нас ждет зимовка в этом краю. Похвальное нежелание, но вряд ли оно впредь определит поступки любого из нас при малейшей угрозе зимовья в сходных условиях. В это время года тюлени Уэдделла всегда скапливаются большими стадами на мелководьях и в длинных узких бухтах, врезающихся в прибрежные ледники, так как только близ берегов они могут спастись от своего смертельного врага - косатки. Зимой они живут в безопасности на участках моря с устойчивым ледяным покровом, но уже в конце весны собираются для спаривания на залежках, расположенных обычно в бухтах и заливах, где лед может сохраняться до декабря. Летом, когда он взламывается и здесь, тюлени возвращаются в Убежище Эванс, бухту Рилиф на языке ледника Дригальского и другие места, где они могут быть уверены, что косатки за ними не последуют. Вот тогда-то таким партиям, как наша, и следует запасаться мясом на зиму.
Остров Инекспрессибл, где нам было суждено провести несколько месяцев, имел около трех миль в длину [4,8 км] и около полумили [805 м] в самом широком месте. На западе он граничил с языками, отходящими от ледников Кемпбелл и Пристли, на востоке его омывали воды залива Терра-Нова. Западный его берег круто спускался к леднику отвесной скалой в несколько сот футов, восточный же понижался сначала обрывисто, а затем полого и у моря образовывал три бухточки, одну из которых я только что описал. Остров состоял из гранита и кристаллического сланца и был почти свободен от снега. Только в глубине первой бухточки находились довольно большие наносы, в которых мы вырыли себе пещеру. Бухту мы назвали Сивью [79], почему, станет ясно из дальнейшего.
Среди валунов поднятого пляжа лежало множество старых окаменевших скелетов, принадлежавших тюленям самых разных возрастов, начиная от четырехфутовых [1,22 м] детенышей и кончая старым гигантом 144 дюймов [3,66 м] в длину, то есть крупнейшим из виденных мною тюленей Уэдделла, а следовательно и всех тюленей вообще. Мы и зимой встречали подобные скелеты, но, конечно, не в таком большом количестве. Казалось, мы набрели на старое кладбище тюленей, подобное слоновьим некрополям, встречающимся в Африке и Азии. Почти во всех наших экскурсиях по прибрежным долинам мы натыкались на остовы тюленей, порою почти на невероятной высоте (например, на 3000 футов [915 м] на леднике Феррара), из чего несомненно можно заключить, что многие из этих животных, чуя приближение смерти, уходят умирать подальше от моря [80]. Но - достопримечательный факт - нигде мы не видели такого скопления скелетов, как на берегу залива Терра-Нова.
Один-два дня мы посвятили предварительному осмотру острова Инекспрессибл, а 8 февраля Кемпбелл разрешил мне совершить с Абботтом и Браунингом санную вылазку в отдаленную часть острова. Хотелось разузнать, не можем ли мы пройти на выходящий к морю конец морен ледника Пристли. В этом кратковременном походе мы впервые ощутили на собственной шкуре западный ветер, постоянно дующий с ледника Ривса. Зимой он отравил нам существование. Пока, правда, это был ветер умеренной силы, но дул он с плато прямо в лицо и сильно действовал на нервы. Поэтому радость наша была велика, когда мы достигли своей цели и смогли наконец поставить лагерь на невысоком сугробе с подветренной стороны одной из морен. Ветер, однако, не унимался ни на минуту, что сильно затрудняло сбор геологических образцов. Он затих только на четверть часа во время завтрака на второй день, не иначе как специально для того, чтобы заставить меня выползти из палатки, которую мои товарищи наполнили дымом флотского табака.
Внимательно осматривая морены в поисках ископаемого угля, мы дошли до их приморского края и через несколько сот ярдов форсировали трещину. В месте нашего перехода она имела в ширину ярдов двадцать - тридцать [18,3-27,5 м], но чем дальше от моря, тем больше она расширялась и кое-где достигала значительно больше ста ярдов [более 92 м]. Местами ее стороны были соединены надежными снежными мостами, но на большом протяжении она была совершенно открытой и составляла непреодолимое препятствие на пути к югу.
По дороге от лагеря к моренам нам попался высохший труп императорского пингвина. Очевидно, бредя по припаю, примыкавшему к южной или северной стороне ледника, бедняга забрел на снежные наносы, всегда покрывающие фронт ледника, перебрался на сам ледник и шел до тех пор, пока не умер с голоду. Несколько дней спустя мы увидели около склада такого же пингвина, на сей раз живого, убили его и отправили на камбуз.
Десятого, к концу третьего походного дня, продолжая бороться с холодным ветром, дующим с плато, около трех часов пополудни мы возвратились в лагерь близ склада. Назавтра Кемпбелл, Дикасон и я отправились с санями к северным возвышенностям. Они составляют костяк другого острова, который служит северной границей низовий ледника Кемпбелла. Здесь мы несколько дней производили съемку и собирали образцы пород. По дороге к острову во впадине на поверхности ледника нашли большое количество раковин и спикул губок [81]. Объяснить находку не смог никто. Эти живые организмы обитают только в воде, на глубинах 50-100 саженей [91,5-183 м], как они могли попасть на поверхность ледника, то есть на высоту 20 футов [6,1 м] над уровнем моря, остается загадкой [82].
Двенадцатого в полдень партия Левика подошла к нашему лагерю у замерзшего ледникового озера. Они рассказали, что в дальнем конце первой бухточки нашли небольшой птичий базар и наблюдали любопытнейшее явление, какое до них не видел никто. По словам Левика, пингвины-родители подталкивали своих птенцов к полосе прибоя, разбивавшегося о пляж, и учили плавать.
Свежевыпавший обильный снег мешал собирать геологические образцы и, кроме того, был серьезной помехой по другой причине. Северные возвышенности типа острова Инекспрессибл усеяны огромными глыбами гранита, кристаллического сланца и гнейса, и ветерок намел снегу на них и между ними. Ходить по камням стало не только трудно, но и опасно, кто-нибудь из нас то и дело соскальзывал с камня, иногда проваливаясь по самое бедро, и получал то легкое растяжение, то вывих в колене или щиколотке.
Четырнадцатого распогодилось настолько, что Левик смог сделать последнюю серию фотоснимков и в тот же день возвратиться на морену - чтобы быть поблизости от гнездовья пингвинов. Мы же остались еще на два дня, но 17-го тоже вернулись, как и было условлено, и устроились близ склада ждать прихода корабля. Во время короткого перехода через ледник нам снова докучал западный ветер, а температура воздуха напоминала о весенних путешествиях. К сожалению, последний походный термометр разбился еще на мысе Адэр, поэтому установить точную температуру мы не могли, но несколько обморожений убедительно говорили о силе ветра. Придя на место, мы узнали, что предыдущая партия в спешке поставила лагерь фактически посередине озера, лед под палаткой начал таять и под спальными мешками образовались лужицы воды. Переносить лагерь при таком ветре не хотелось, и наши товарищи решили остаться на своем месте, но устлать дно палатки плоскими камнями. Следующие несколько часов они занимались тем, что таскали камни.
Утром восемнадцатого ветер усилился до ураганного, но к вечеру стих на несколько часов, и рабочая партия вытащила со склада и перепаковала сани, чтобы они были готовы для погрузки на <Терра-Нову>. Однако утром, когда мы проснулись, ветер бушевал с прежней яростью, словно стараясь изо всех сил заслужить для острова название, которое впоследствии мы ему дали. Он дул целыми днями почти с неизменным упорством, не давая нам выйти из палаток. С момента возвращения в базовый лагерь и до конца месяца мы даже с самого верха морены не видели в бухте и за ней паковых льдов. Сколько мы ни вглядывались вдаль, нашим взорам неизменно открывались только мчащиеся по морю ряды белых гребешков. Впоследствии офицеры с <Терра-Новы> рассказывали, что за две недели сделали три попытки добраться до берега, но всякий раз в двадцати семи милях [43,4 км] от нас их задерживали плотные паковые льды. То, что около берега не было пака, лишало нас возможности объяснить отсутствие <Терра-Новы> естественными причинами, а потому вызывало беспокойство. Мы склонялись к мысли, что <Терра-Нову> задержала какая-то катастрофа: то ли судно само потерпело кораблекрушение, то ли Южная партия затерялась, - и это ни в коей мере не улучшало нашего настроения. Со временем предположения приняли желательную для нас форму, и мы стали думать и говорить, что <Терра-Нова> до последнего момента ждала Южную партию, а когда наконец дождалась, буря - одна из тех, чью ярость мы испытали на себе, - унесла судно на север. Но до того, как наши мысли приняли столь мирный оборот, характер предположений о том, почему корабль не пришел, зависел от сиюминутного настроения. В минуты уныния, когда будущее представлялось весьма мрачным, мы считали всему виной какое-нибудь бедствие, но стоило обрести обычный оптимизм, как мы объясняли происшедшее более обнадеживающими обстоятельствами.
Двадцать первого шторм достиг наибольшей силы и нанес серьезный урон палаткам. У нашей он разорвал верх, так что пришлось, несмотря на ветер и метель, выползти наружу и накрепко привязать брезент к стойке ламповым фитилем, служившим шнурком для финеско. Палатка Левика, наоборот, сверху выдержала, но лопнула у входа, и Левик, превратившись в <холодного портного>, был вынужден под открытым небом залатать прореху. Ночью одну нашу бамбуковую стойку вырвало из верхнего гнезда, что намного ослабило остов палатки, а кроме того, и у нас, и у Левика в брезенте, беспрестанно бившемся о прижимавшие его к земле камни, образовалось множество дыр.
Санный рацион был рассчитан до 22-го числа, но, к счастью, благодаря строгой экономии у нас остался кое-какой запас, и, сведя питание к одной трапезе в день, мы смогли продержаться в течение этой и следующей бури, не обращаясь к складу.
Пронесшаяся над лагерем буря была самым обычным ветром с юга, но на этот раз он был нам исключительно неприятен, потому что длился на редкость долго и вообще был как нельзя более некстати. Нам страстно хотелось одного - увидеть перед собой корабль, тем более что наступили холода, да и вообще погода стала не лучше, чем была в весенних санных походах. Как эти две бури влияли на наше настроение, лучше всего показывает запись в моем дневнике от 22 февраля:
<Самое плохое то, что ветра невозможно избежать. Если тебя раздражает человек или более сильное, чем ты сам, животное, ты можешь отойти в сторону, зайти за изгородь, на худой конец - бросить в него камнем и т.д., мы же прикованы к месту адски холодным ветром и бессильны против него, в то время как он раздирает в клочья палатку. Наше физическое самочувствие ухудшается, мы все больше мерзнем, ноги ледяные, тело то и дело сводит судорога. Остается надеяться, что с судном все в порядке и что ветер не отнес его на север. До начала бури Левик и Абботт сообщали, что видели дымок около языка ледника, поэтому мы предполагаем, что "Терра-Нова" укрывается в бухте Рилиф, но в такие моменты, как сейчас, у всех разыгрывается воображение. Все мы, и я больше остальных, страдаем от почти невыносимого зуда, который возникает, когда сильно переохлажденные ноги согреваются и кровообращение начинает восстанавливаться. Барометр нам сейчас ни к чему. Мой опыт убеждает в том, что если ртуть поднимается, значит буря станет сильнее, а если падает, то ветер будет крепчать. Ну, а если барометр стоит на месте, то и буря лютует с прежней силой. Забавно, не правда ли?>
Двадцать третьего ветер на несколько часов спал до умеренного бриза, и мы воспользовались передышкой для охоты а тюленей. Их было мало, но все же удалось убить и разделать молодого крабоеда и тем пополнить текущий запас продуктов. В этот день Кемпбелл попросил меня взять на себя заведование продовольственной частью на тот случай, если <Терра-Нова> не придет и нам придется зимовать на берегу, и с тех пор я распоряжался выдачей всех продуктов. Зимой эта работа доставляла много хлопот, но в то же время заставляла думать о повседневных нуждах и отвлекала от иных мыслей, а потому явилась для меня скорее благом, чем злом. Будь рядом со мной другие спутники, они могли бы усомниться, разумно ли я распоряжаюсь продуктами, но у моих верных товарищей неизбежное сокращение пайков только увеличивало уважение ко всем действиям интенданта. Когда все сроки прибытия судна миновали, не раздалось ни одного слова упрека, и хотя моя работа бывала иногда крайне неприятной, участники партии в том совершенно неповинны.
Ослабление ветра двадцать третьего сопровождалось повышением температуры воздуха, и мы тут же почувствовали последствия длительного пребывания на одном месте. Под нашими спальными мешками постепенно образовывались выемки, быстро заполнявшиеся теперь водой. Дикасон и я подложили под себя камни, чтобы защитить плечи и бедра от влаги. Кемпбелл же использовал в качестве матраца лыжи и лыжные палки, и в конце концов остальные последовали его примеру. Советую поступать таким образом всем, кто в наказание за свои грехи окажется в аналогичном положении..
Двадцать четвертого ветер снова усилился, и хотя он время от времени замирал, было ясно, что буря неизбежна. На этот раз буран сопровождался таким сильным снегопадом, что мы из одной палатки не видели другой, а двадцать седьмого не различали и собственной, сидя на санях в трех ярдах [2,75 м] от нее. Внутри палатки было чрезвычайно неуютно: выросшие у ее стенок сугробы ограничивали свободу движений, снег проникал во все дыры, образовавшиеся во время предыдущего шторма, и даже сквозь поры водонепроницаемого брезента - все было насквозь мокрым. Оставалось только лежать, думать и спать, но и заснуть было нелегко. Ветер продолжался ночью двадцать седьмого и весь день двадцать восьмого, правда, последние часы - без снега, отчего огромные сугробы, окружавшие палатку и сани, исчезли почти бесследно и высвободившийся из-под их тяжести туго натянутый брезент оглушительно хлопал - сущий ад да и только.
Двадцать девятого ветер наконец унялся, мы дотащили сани до северного берега острова Инекспрессибл и поставили палатку на гравийном дне бывшего озера, прижав стенки за отсутствием снега большими камнями. Левик с партией остались у склада <Врата Ада>, так как с этого места открывался прекрасный обзор в том направлении, откуда ожидалось судно. Во время последней бури Кемпбелл подробно обсудил со мной создавшееся положение и мы пришли к выводу, что самое правильное - вести себя так, будто мы уже знаем, что <Терра-Нова> за нами не придет, а следовательно, немедленно начать запасать продовольствие и подготавливать жилье для зимовки. В этот день мы высмотрели два сугроба, которые вполне могли вместить всю нашу партию, и решили, что разделимся на два отряда и впредь при любой погоде один из них будет рыть пещеру в снегу, а другой - выслеживать и забивать тюленей и пингвинов; затем заготовленное продовольствие вместе с кое-каким снаряжением перенесем на берег острова. В соответствии с этим планом мы использовали каждый мало-мальски годный день, чтобы сделать хоть что-нибудь в предвидении зимы.

ГЛАВА XVI
ПОДГОТОВКА К ЗИМЕ
Охота на тюленей и пингвинов. - Сокращение рациона сухарей. - В бурю ставим палатку. - Роем пещеру. - Ворвань в рационе. - Первая лампа для чтения. - Дни рождения. - Раздача сухарей. - Достоинства недосушенных сухарей. - Жеребьевка в Антарктике. - Непрекращающиеся ветры. - Переселение в пещеру. - Черная суббота. - Крушение палатки Левика. - Ночь страданий

Хорошо, что мы перенесли лагерь, воспользовавшись кратковременным затишьем, - оно продолжалось всего лишь несколько часов, а затем снова задул сильный западный ветер. Но мы уже понимали, что не можем откладывать заготовительные работы из-за ветра, дующего с плато, и 1 марта, не обращая на него внимания, занялись охотой. Она была сравнительно удачной - за день убили, освежевали и заложили в склады двух тюленей и восемнадцать пингвинов, - и все же мы убедились в том, что заготовить на зиму достаточно мяса будет нелегко. Работать пришлось на пронизывающем ветру в заношенной до дыр и не защищающей от холода одежде, и все обморозились. Мы настолько ослабели после двухнедельного отсиживания в палатках на одноразовом питании, что с трудом прошли около мили [около 1,6 км].
До этого времени я еще не установил окончательно зимний рацион, но мы решили, пока не обоснуемся на зиму, не трогать основные запасы и обходиться продуктами, взятыми в санный поход. Пришлось норму сухарей уменьшить с восьми - таков был санный рацион - до одного в день и вовсе отменить такие лакомства, как сахар, шоколад, изюм... В этот переходный период дневной паек каждого состоял из смеси половинной порции мяса и пеммикана, жидкого какао и одного сухаря. Оставалось только мечтать, что, когда наступит зимняя ночь, можно будет наесться досыта.
Третьего снова налетел ветер во всей своей мощи, и наши многострадальные палатки уже не могли противостоять его атакам. Об этом убедительно рассказывает мой дневник:
<Всю ночь и до полудня дул ветер ураганной силы. Мы не могли заснуть и несколько раз выходили и закрепляли камнями борта палатки, чтобы ее не унесло. Под конец вихри терзали ее с такой безжалостностью, что стало ясно: если так будет продолжаться и дальше, то до завтра, а может и до сегодняшнего вечера, она не доживет. Около полудня мы начали перебираться на сугробы, где оставили сани. Через три часа палатка уже стояла, хорошо прижатая к земле снегом, но одному богу известно, сколько времени она продержится, - ветер дует с прежней силой. Сейчас пойду готовить завтрак. Наломались мы ужасно, и если это действительно подготовка к зиме и придется здесь зимовать, сил у нас останется не больше, чем у мыши. Из пятнадцати последних дней двенадцать мы провели в спальных мешках, а чувствуем себя, как после бега на длинную дистанцию>.
Когда ветер ослаб наполовину, я сумел пересечь ледник между островом и моренами и достал из склада два мешка пеммикана - для Левика и для нас. Это была последняя порция пеммикана, которую мы могли позволить себе съесть, - было решено не меньше половины продуктов сберечь на тот случай, если весной придется пройти на санях 200 миль [322 км] до мыса Эванс. Партию Левика я нашел в бодром состоянии духа для данных обстоятельств, но <Терра-Нова> уже снилась им по ночам. Ветер и море унесли тюленью шкуру и сало - очень серьезная потеря для партии. Люди Левика забили на припае, оставшемся в бухточке перед ледником, двух тюленей, но не успели все вынести до начала бури, и одна шкура пропала.
Пятого снегопад прекратился, и мы, несмотря на продолжавшуюся бурю, перевалили через хребтик [так] за лагерем в соседнюю долину, где находился сугроб побольше, и наша тройка, не теряя времени, принялась копать пещеру. Копали все дни почти без остановки, и по мере того как пещера становилась глубже, ветер причинял все меньше беспокойства, исключая, конечно, выходы наружу. Сначала мы проделали в снегу траншею величиною три фута на четыре [0,92х1,22 м] при глубине в шесть футов [1,83 м], а затем от ее стенки вывели пещеру в самую толщу наносов. Осколки льда сбрасывали вниз по склону, и ветер немедленно относил их далеко от входного отверстия. Пока приходилось работать на ветру, мы орудовали лопатой и ледорубом по очереди, но когда яма расширилась и защитила нас от ветра, вошел в силу обычный распорядок - Кемпбелл, Дикасон и я все время копали, а партия Левика разыскивала тюленей и запасала мясо. К сожалению, одна пара рабочих рук простаивала - буря неистовствовала без передышки, и бедные наши палатки нельзя было ни на минуту оставить без присмотра.
Теперь, когда мы снова работали с полной отдачей, голод все больше давал о себе знать. К концу длинного интервала между завтраком и обедом (ленчи мы давно отменили) желание есть причиняло физические страдания. Мы могли позволить себе съесть порядочное количество мяса - да и то лишь по недомыслию, еще не осознав, что и его будет мало, - но один сухарь в день никак не удовлетворял потребность организма в углеводах, которая постоянно точила нас и в конце концов заставила преодолеть отвращение к тюленьему салу. В эту неделю оно впервые было введено в постоянный рацион и до ноября оставалось непременной частью меню. Никогда не забуду, как, решившись его испробовать, я тут же испытал облегчение от того, что новая пища не вызвала у меня отвращения. В предыдущей главе я уже сообщил, что в первую бурю, во время затишья, мы убили молодого тюленя-крабоеда. Несколько дней спустя попробовали есть тоненькие ломтики его сала в сыром виде. Все нашли его вполне съедобным, а Абботт и Дикасон даже утверждали, что у него вкус дыни. Честно сказать, я никогда не разделял этого мнения, хотя зимой в течение нескольких недель с гордостью носил титул <Короля ворвани> [83] и уступил его впоследствии только Абботту, который запросто уплетал толстенные, в несколько дюймов, куски сала. На первых порах мы с трудом преодолевали тошноту, когда кусок сала заполнял весь рот своим соком, но через несколько дней все, кроме Кемпбелла, привыкли к нему, и только у одного худосочного крабоеда, убитого в неблагоприятный период, оно оказалось непригодным для еды.
Отныне в обязанности дежурного по палатке вменялось приготовлять к возвращению охотников и землекопов горячие сочные бифштексы из сала. Жарили их на сковородке из небольшой норвежской кухни Кемпбелла, и жир, стекавший с нее в поддон, использовали для осветительной лампы. У санной партии запас спичек обычно невелик, в первую очередь они предназначаются, конечно, для повара, но некоторое количество ежедневно выдается и курильщикам. Благодаря экономному расходованию спичек - как, впрочем, и всех остальных припасов, - тех, что остались, хватило бы на всю зиму, но при известной бережливости. Прежде всего, естественно, решили ограничить курильщиков, и они в течение нескольких дней разжигали трубки, пока еще горел примус, но это лишало их обычного удовольствия. Тогда Дикасон в нашей палатке и Браунинг в Левиковской начали мастерить лампу-жирник, а остальные, само собой разумеется, не скупились на советы. Восьмого марта, когда Кемпбелл и я пришли домой после тяжелейшего сражения с ветром, Дикасон, как обычно, попотчевал нас несколькими сочными кусками тюленьего сала - в порядке подготовки к весьма скудному обеду, а кроме того, продемонстрировал первый жирник. Это было большое достижение, и мы провели очень приятный вечер. Я тогда записал в дневнике:
<В обеих палатках сейчас есть жирники, которые представляют собой несколько кусков ламповых фитилей на английской булавке, переброшенной мостиком через верх жестяной консервной баночки с растопленным салом. Свет от них прекрасный, лучше, чем я ожидал, топлива они поглощают очень мало. Единственный недостаток - приходится расходовать парафиновое масло, чтобы растопить сало. Когда мы водворимся на зимовку, надо будет придумать какое-нибудь приспособление для ламп, чтобы они сами растапливали сало. Кроме того, они дают поразительно много тепла, почти не дымят. Мы съели по куску сала, из которого вытоплен жир, и оно всем понравилось. Мало чем отличается от обычного сала, которое едят на родине>.
Таким образом была устранена одна из серьезных трудностей, фигурировавших в наших разговорах всякий раз, как речь заходила о зимовке. Мы не могли обойтись без трех вещей, может быть, только трех: света, крова и горячей пищи. И вот теперь первая трудность преодолена, ибо после того, как мы заменили английскую булавку полоской жести с отверстиями, ламповый фитиль - куском веревки или каната, светильники, хоть и тускловатые, верно служили нам всю зиму, и мы знали, что в любой момент можем разогнать тьму. До этого даже на самых завзятых оптимистов частенько нападали минуты чуть ли не отчаяния, когда будущее представлялось им донельзя мрачным. Эта маленькая победа, пусть не особенно важная, явилась для всех памятной вехой. С нее настроение партии начало улучшаться и переросло в оптимизм, который оказался непобедимым и в конечном итоге привел нас на мыс Эванс.
Десятого марта был день рождения Абботта. По традиции он отмечался как торжественное событие, продовольственный мешок раскрылся шире обычного, и каждый получил из его недр дополнительный сухарь. Подобные праздники явились в последующие семь месяцев истинным даром свыше, так как, заранее предусмотрев шесть дней рождения и другие подобные случаи, я всегда мог выдать для угощения плитку шоколада, шесть изюмин, по сухарю на брата или что-нибудь в этом роде.
Крохи, конечно, но, уверен, ни одному из нас никогда, ни до, ни после, праздничное угощение не было так дорого, как это маленькое добавление к повседневному рациону. Торжественных дней начинали ждать за неделю или даже больше, потом о них долго вспоминали. Они нарушали монотонность зимовки, и один сухарь можно было при некотором старании растянуть на час и получить от него больше удовольствия, чем от почетного обеда в ратуше (я помню, конечно, приемы, устроенные по возвращении в нашу честь, и надеюсь, что их устроители не сочтут меня неблагодарным).
На протяжении всей долгой зимы, начиная с 1 марта, одно торжественное действо отмечало бег времени, как ничто другое. В марте, апреле, мае, июне каждый, едва раскрыв утром глаза, прежде всего думал: <Сколько сегодня выдается сухарей - один или два?> В июле или сентябре, когда по два сухаря уже не выдавали, первой мыслью было: <Через полчаса я получу сухарь>. Только в самом тяжелом, месяце - августе - пробуждения были омрачены мыслью, что сухаря ждать еще целый месяц.
Как только повар объявлял, что похлебка будет готова через пять минут, я вылезал из спального мешка и осторожно открывал ящик с сухарями. Некоторые из них проделали на санях шестинедельное путешествие по пересеченной местности, все подверглись небрежному обращению при погрузке на судно и выгрузке на берег; немудрено, что они поломались. В начале месяца еще удавалось извлечь из ящика шесть, а иногда и двенадцать целых сухарей и разложить на коробке из-под сахара, служившей столом, но к концу было трудно найти для образца хотя бы один уцелевший и приходилось складывать сухари из кусочков, как детскую головоломку. Остальные пятеро в это время пожирали их голодными глазами и гадали, какие они на сей раз - недосушенные или пересушенные? Последние были желанным лакомством в санном походе - хрустящие, ароматные, они легко разжевывались. Но теперь все изменилось, и если распакованный в начале месяца ящик содержал сухари порою даже слегка подгоревшие, на голову булочника сыпались громкие проклятия. Если ему случалось несколько месяцев сидеть на половинной порции безвкусного мяса, не слишком вкусного сала и одном сухаре в день - тогда он на нас не обидится. Сухари же недосушенные обещали в грядущем месяце по крайней мере тридцать ярких пятен. Каждое утро мы предвкушали полчаса блаженства, но только невозможность легко разгрызть ежедневное лакомство мешала заглотить его с неподобающей поспешностью. Однажды я обсасывал подобный сухарь с краев до полного его исчезновения, так ни разу и не почувствовав во рту кусок таких размеров, чтобы его можно было раскусить зубами. Получив от еды максимальное наслаждение, я влез обратно в мешок и с час испытывал полное удовлетворение, пока сосущее чувство под ложечкой не напомнило мне, что еды было все же недостаточно и что следующей придется ждать несколько часов.
Но вернемся к раздаче сухарей. Вот шесть маленьких кучек - всегда страшно маленьких - аккуратно выложены на ящик, теперь надо их распределить по справедливости. Даже целые сухари слегка различаются по величине. Если раздатчик станет выдавать их сам, то, как бы он ни старался быть беспристрастным, не только он, но и все остальные непременно подумают, что порции неравны, просто не могут быть равными. Чтобы отбросить подобные мысли, требуется приложить некое усилие. А ведь наша партия, как никакая иная, нуждалась тогда в полном единодушии. Во избежание каких бы то ни было осложнений мы прибегали к жеребьевке, которая получила признание во всех санных походах. Подготовив кучки и закрыв ящик, я тыкал в кого-нибудь пальцем и просил повернуться спиной. Он поворачивался, закрывал глаза, я же, указав на одну из порций, вопрошал: <Кому?> Он отвечал, и порция переходила в руки владельца. Так произносилось все шесть имен. С этим способом дележки продуктов связано довольно комичное проявление глубоко укоренившейся в сознании людей флотской дисциплины. Я расскажу о нем, зная, что мои товарищи на это не обидятся.
Когда в начале зимы я просил Абботта, Браунинга или Дикасона называть имена, то как бы я ни раскладывал сухари, они, отвечая, неизменно придерживались порядка старшинства: лейтенант Кемпбелл, доктор Левик, Пристли, а уже затем остальные в порядке алфавита.
Пришлось разъяснять, что такая последовательность возлагает на мои плечи чрезмерную ответственность. Только тогда они стали вести себя иначе, но и то в начале жеребьевки часто можно было услышать: <Лейтенанту Кемпбеллу, то есть Браунингу, сэр!> Получив сухарь, каждый сам решал, где и когда лучше его съесть, и этот важный вопрос на протяжении зимы неоднократно являлся предметом обсуждения.
К 17 марта работы по сооружению нашего будущего жилища в снегу настолько продвинулись вперед, что Кемпбелл, Дикасон и я решили переселиться в пещеру и перенести туда все вещи. Там уже можно было ночевать и есть, а также работать, даже в очень плохую погоду, - какая-никакая, а все же крыша над головой. Утром мы свернули лагерь и весь день перетаскивали снаряжение. Вряд ли кто-нибудь из нас захотел бы повторить этот денек! Я приведу запись о нем в дневнике:
<Семь часов вечера. - Весь день дул сильный юго-западный ветер, ночью усилившийся до бури. День выдался ужасный - надо было перенести в наше временное жилище все необходимые вещи. Ни разу за время совместного пребывания наши нервы не были так напряжены, но мы успешно выдержали испытание. После завтрака Абботт и Браунинг начали перетаскивать в пещеру ящики с сахаром и шоколадом, я же отнес в их палатку сухари и шоколад на три-четыре дня, а обратно захватил банку керосина и кое-что из приборов. К тому времени, как я вернулся, мои товарищи уже сняли лагерь и нагрузили его на сани, которые мы по краю ледника подтянули как можно ближе к пещере. Когда я, на несколько минут опередив остальных, спускался с грузом к пещере, затихший было ветер оживился и вскоре превратился в неистовый снежный буран. Мой громоздкий груз - спальный мешок, рюкзак, сумка с записными книжками и т.д. - через первые сто ярдов [92 м] стал казаться мне еще более неудобным, особенно когда спальный мешок отвязался и вывалился. Я завернулся в него как в мантию и таким образом закончил переход>.
<Не хотел бы я еще когда-нибудь совершить три такие ходки, как сегодня. Стоило ветру внезапно ослабить свои усилия, и я падал в наветренную сторону. Каждый его яростный порыв заставлял меня склоняться в противоположном направлении, не меньше десяти раз он отрывал меня от земли и кидал наземь или на негостеприимные валуны. Обоим моим товарищам тоже пришлось туго. За две ходки Дикасон расшиб колено и лодыжку и потерял матросский нож, а Кемпбелл лишился компаса и нескольких зарядов для револьвера. Счастье наше, что мы вообще сумели пройти. Абботту и Браунингу, например, пришлось спрятать ящики на полпути к пещере, хотя сами они дошли до нее, чтобы взять примус и кухню. Было уже поздно, и они успели сходить только за морской водой и салом. Тем не менее самое необходимое у нас было под рукой, и вскоре мы отметили новоселье вполне хорошей похлебкой, хотя и в недостаточных количествах. Надеюсь, и дальше у нас будут похлебки не хуже, ибо, по моему глубокому убеждению, нет ни малейшей надежды на приход судна. Затем мы расстелили тюленью шкуру, уселись на нее, чтобы теплом своего тела растопить несколько ледяных бугорков под ней, поверх положили в два слоя линолеум, заткнули входное отверстие палаткой, чтобы не проникал снег, и улеглись спать.
Хорошо, конечно, лежать в мешке и не слышать хлопанья палатки над головой, но, пока мы не сделали хорошей изоляции, в пещере очень холодно. Я съел сегодня целую банку сала, нарезанного крупными ломтями, и чувствую себя потому намного лучше, но с нетерпением ожидаю завтрашней раздачи сухарей. Их пришлось переносить в открытом виде, а это сильно подрывает твердость характера. Вечером спели несколько псалмов, но больше не припомнили>.
Восемнадцатого буран продолжался, не прерываясь ни на минуту, весь день, но это не мешало нам работать над улучшением пещеры. Довели ее до окончательных размеров - 12 футов на 9 [3,66х2,75 м], - осталось еще добавить фута два [0,61 м] в высоту.
Мы смогли целиком посвятить работе не только этот, но и следующий день, что оказалось большой удачей, так как вечером девятнадцатого Левик, Абботт и Браунинг, совершенно обессиленные, без вещей, появились в пещере. Рано утром буря, разъярившись, переломила три бамбуковые стойки с наветренной стороны, как если бы это были камышинки. Палатка рухнула на головы людей, и острые концы стоек прорвали брезент. Рассказ Левика о происшествии и последующих злоключениях их троицы заслуживает того, чтобы быть воспроизведенным дословно:
<Ветер бушевал всю ночь, а к 8 часам утра достиг ураганной силы. На входном клапане, бешено развевавшемся во все стороны, зияла огромная дыра, и Абботт принялся ее латать, но вдруг бамбуковые стойки подались, затрещали, и через минуту палатка обвалилась, под воздействием огромной силы ветра так прижав нас к земле, что мы едва могли пошевелиться.
Положение было отчаянное. Абботт с большим трудом умудрился пробраться к своему мешку и влезть внутрь. Некоторое время мне казалось, что самое разумное в нашем положении - лежать спокойно и ждать, чтобы ветер спал. К этому времени снег и льдины, наваленные на стенки палатки с внешней стороны, смерзлись в плотную массу, не дававшую ветру проникнуть под палатку и унести ее. Мы не ели двенадцать часов, нас мучил голод. Попытались было жевать находившийся в палатке большой кусок тюленины, но мясо примерзало к губам, к тому же оно поддавалось зубам только по краям - мороженая сердцевина по твердости не уступала железу. На всякий случай все надели ветрозащитную одежду.
К полудню, видя, что буря не успокаивается, я решил действовать. Браунинга оставили лежать на мешках, а Абботт и я не без труда нашли выход и вылезли наружу. Ветер дул с такой силой, что мы не могли ни на секунду выпрямиться во весь рост. Я хотел найти место где-нибудь в затишке и поставить запасную палатку. На четвереньках мы обогнули кучу моренных камней, но и здесь, с подветренной стороны, было ничуть не лучше. Ветер задувал сверху и с боков, ничто от него не защищало. Устав от борьбы с ним, мы снова заползли под палатку. Влезли в мешки и лежали часов до четырех. К счастью, у меня сохранились две плитки шоколада и один сухарь, мы разломали их на три части, и это была вся наша еда за целый день.
Солнце близилось к закату, а ветер не утихал. Надо было приложить все силы, чтобы добраться до другой партии в иглу - не оставаться же на ночь в таком положении. Мы выползли из-под брезента и навалили льдины и камни с морены на палатку со всем ее содержимым, особенно на спальные мешки. Взять их с собой при таком ветре мы не решились.
После этого пустились в путь. Прежде всего нам предстояло пересечь полмили [805 м] чистого голубого льда, двигаясь почти точно навстречу не стихающему ветру. Выпрямиться мы не могли и весь путь проделали на четвереньках, ложась при особенно сильных порывах на живот. Пока доползли до конца льда, хлебнули горя. Как сейчас вижу побитые лица товарищей, свинцово-синие, с белыми пятнами обморожений. На берегу острова нам удалось укрыться за огромными камнями и оттереть замерзшие носы, уши и щеки. Проползши еще шестьсот ярдов [549 м], мы достигли незаконченной иглу, в которой забаррикадировалась половина нашей партии. Долго кричали, прежде чем они услышали и впустили нас. Встретили нас очень тепло и накормили горячей пищей, вкуснее которой, наверное, мы не ели за всю свою жизнь>.
После прибытия бездомной партии сварили суп, приведший всех в самое благодушное настроение. Согревшись от еды, все на час-другой забыли о невзгодах и запели. Концерт получился на славу, как никогда. Зрелище было очень приятное, и стоит мне закрыть глаза, как передо мной встает маленькая пещера, вырубленная во льду и снегу, с хлопающей на ветру палаткой вместо двери, удерживаемой у краев входного отверстия перекрещенными ледорубом и лопатой. В то время казалось, что больше нечем закрыть проем, но в сентябре, когда пришлось чинить палатку, мы горько сожалели о том, что не нашли более безобидного способа защиты от ветра. Пещеру освещают три или четыре маленьких жирника, источающие мягкий желтый свет. У стены лежат в спальниках, отдыхая после трудового дня, Кемпбелл, Дикасон и я, напротив, на возвышении, еще не выбитом до уровня остального пола, сидят Левик, Браунинг и Абботт, обмениваясь впечатлениями о поглощаемом ими супе. Примус весело гудит под котлом с подкрашенной жидкостью, заменяющей какао. По мере того как гости согреваются, у них пробуждается чувство юмора, мы перекидываемся остротами, но сегодня все преимущества на нашей стороне - авария в той палатке и вынужденный уход от родных пенатов - неисчерпаемая тема шуток. Вдруг кто-то заводит песню, остальные хором ее подхватывают, вмиг заглушая шум примуса. Поют несколько часов. Но вот свет начинает меркнуть, и холод берет верх над действием супа и какао. Поющих одного за другим пробирает дрожь, невольно все начинают думать, какая трудная предстоит ночь, и тут становится не до песен...
Двое в одном одинарном спальнике! Даже самая мысль об этом мучительна и ни у кого не вызывает желания шутить. Шутки посыплются на следующий день, когда ночь благополучно закончится, а пока что ее близость наводит на грустные размышления. Но делать нечего, каждый из нас готовится приютить у себя еще одного человека.
Левик ложится к Кемпбеллу, Абботт к Дикасону, Браунинг ко мне. Худые благодарят господа бога за свое телосложение - сегодня от комплекции зависят удобства ночевки. Я худой. Браунинг - тем более, и за полчаса он умудрился втиснуть в мой мешок все свое туловище кроме плеч, но мы старались согреть их, плотно прижимаясь к обитателям соседнего мешка. Тут, конечно, уж не до сна. Из мешка Кемпбелла и Левика каждые несколько минут раздавались звуки, бесспорно свидетельствовавшие о каких-то неполадках, Абботт и Дикасон, судя по многим признакам, также испытывали большие неудобства. В их мешке произошло самое яркое событие той ночи: Абботт по своему обыкновению ухитрился заснуть, а Дикасон, находившийся внутри, чуть ли не задохся, пока убеждал своего напарника высвободить его голову. В течение ночи то и дело кто-нибудь начинал возиться, ворочаться, передвигаться с места на место, и еще никогда мы так не радовались лучу света, который в это время года возвещает начало дня. Буря продолжалась, но, наученные горьким опытом, мы после завтрака презрели ветер и принесли спальные мешки в пещеру.
Так прошла первая ночь в новом жилище. Уже утром она стала неиссякаемым источником для подшучивания. Но в наследство от нее у меня на всю жизнь остался кошмарный сон - будто я медленно задыхаюсь под подушкой из гагачьего пуха. А мне, безусловно, было намного лучше, чем другим участникам партии.

ГЛАВА XVII
ЗИМНИЙ БЫТ
Суп из тюленины и сала. - Лакомства в малых дозах. - Скудный рацион - тайное благо. - Обязанности повара. - Рыба из чрева тюленя. - Дверь в пещеру. - Теплоизоляция. - Жировые печи. - Строительство тамбура. - Нам не страшна непогода. - Празднование последнего дня месяца. - Отсутствие табака. - Заменители табака - древесные стружки, чай, сеннеграс, грубошерстные носки. - Влияние мясной диеты на самочувствие. - Сновидения о еде и спасательной партии. - Пещера внутри. - Тюленья кровь - приправа к супам

Итак, девятнадцатого марта мы окончательно переселились в новое жилище, и отныне все наши помыслы были направлены на то, чтобы как можно лучше в нем устроиться. С середины февраля выдача лакомств была полностью прекращена, но теперь я раскрыл ящики с шоколадом и сахаром и начал их выдавать по скудной норме, почти не изменявшейся до конца зимы.
Непрекращавшийся ветер открыл нам глаза на опасность, угрожавшую партии, если не удастся запастись тюлениной на весь зимний сезон. Хорошо уже представляя себе, на сколько хватает одного тюленя, я подсчитал, что даже при половинных пайках требуется по крайней мере пятнадцать туш. Мы же пока что убили только шесть ластоногих, причем двоих не разделали, из-за чего их мясо можно было использовать лишь при крайней необходимости. Тюлени любят ветер не больше, чем мы, и пока с плато задувает, вряд ли они будут появляться в большом числе. Вывод один - придется сесть на голодную диету. Рацион сократили наполовину, соответственно, похлебки стали жиже и хуже насыщали. В них теперь обязательно входило тюленье сало, нарезанное дюймовыми кубиками [2,54 см]. В этом виде, как мы убеждались неоднократно, оно выделяло меньше жира.
Кроме тюленины, заготовили несколько пингвинов Адели и приберегали их для утреннего супа. Пингвинятина пользовалась большим успехом. Тюленина, довольно пресная, вскоре всем приелась, хотя, казалось бы, голодным людям все хорошо, пингвинье же мясо придавало утренней похлебке некоторую пикантность, она становилась как бы новым блюдом. Пингвинятина и некоторые другие приправы (о них пойдет речь ниже) помогали нам в течение стольких месяцев выносить неизменный тюлений суп.
О сухарном пайке я уже говорил, остается сказать о других немногочисленных продуктах, имевшихся у нас в таких ничтожных количествах, что они тоже стали символом роскоши. После того как половину сухарей, сахара, шоколада и какао мы отложили для месячного санного перехода по берегу, на зиму осталось очень мало провизии. Я разделил ее на порции и выдавал по двенадцать кусков сахара на брата в воскресенье, полторы унции [44,7 г] шоколада - в субботу и каждую вторую среду, двадцать пять изюминок - в конце месяца. И еще остался небольшой неприкосновенный запас для празднования дней рождения и других особых случаев.
Во время летнего санного путешествия мы, к счастью, сэкономили несколько пачек чая, и когда утратили надежду на приход <Терра-Новы>, их тоже отложили про запас. Кроме того, на зиму оставалось двенадцать банок какао, и по зрелом размышлении, решили их использовать следующим образом. Пять дней в неделю кок сыпал в котел с кипящей водой три чайных ложки какао - ровно столько, сколько было необходимо для того, чтобы заглушить запах сала, которым неизменно отдавал кипяток из наших котлов. В воскресенье эту функцию выполняли три ложки чая, в понедельник заново кипятили те же чаинки или же пили чистую воду. Подобный напиток не расстраивал нервную систему и не отягощал пищеварения, и человек с богатым воображением при желании мог отчетливо различить вкус чая в первой заварке. Вторичной не в силах была помочь даже самая буйная фантазия, и в середине зимы большинство из нас обычно голосовало за чистую воду, а использованные чайные листья отдавали курильщикам. Чай подсушивали в жестяных мисках над лампами для чтения, смешивали со стружками, которыми были переложены банки с мясным экстрактом фирмы <Оксо>, и курили вместо табака.
Имевшийся у нас с собой небольшой запас <Оксо> явился величайшим благом, так как экстракт придавал супам специфический вкус. Раз в три дня у нас был суп <Оксо>, который все ждали с нетерпением.
Таков был в общих чертах наш зимний рацион, разнообразившийся время от времени теми или иными приправами, о которых я не премину упомянуть в ходе повествования. Конечно, в него внесло радикальные изменения затянувшееся сверх всех ожиданий вынужденное пребывание на острове Инекспрессибл. В глубине души я уверен, что недостаток мяса и сала тюленя, причинявший нам в то время столько страданий, на самом деле оказывал благотворное действие. Будь этой высокопитательной еды сколько угодно, имей мы возможность наедаться до отвала, вряд ли наши органы пищеварения и печень выдержали бы такую нагрузку. Мы бы стали мрачными и раздражительными, вполне возможно, что к концу шести месяцев перессорились между собой и мир в пещере так и не восстановился бы. Все мы, конечно, познали муки голода, мало кому выпадающие на долю, но тем не менее на протяжении всей зимы чувствовали себя на удивление хорошо для данных обстоятельств. И объясняется это прежде всего той же самой причиной, которая вызывала столь мучительную сосущую боль в животе, - недоеданием.
До переселения в пещеру мы придерживались походного распорядка дня, то есть Дикасон варил еду в палатке, Браунинг - в другой, но теперь решили кухарить по очереди. Поскольку мы еще пользовались примусом и готовили только два раза в день, кухонные обязанности не слишком обременяли кока и он мог участвовать в общей работе. Только позднее, когда для экономии керосина пришлось изобрести жировую печку, готовка стала отнимать все время, причем не у одного участника партии, а у двоих. Но до этого дежурный после завтрака присоединялся к товарищам и вместе со всеми занимался благоустройством пещеры или охотился на тюленей и пингвинов. Возвращался домой он всего на полчаса раньше других, чтобы успеть приготовить ужин.
Двадцать первого ветер немного утихомирился, во всяком случае настолько, чтобы можно было работать снаружи. Разделились на две партии, одну Кемпбелл повел на морену за оставшимися вещами, вторая под моим началом заканчивала копать пещеру. Браунингу в одной из ходок необычайно повезло. Он заметил тюленя, только что поднявшегося на припай, и, выполняя инструкцию Кемпбелла, сбросил с себя груз и убил животное. В желудке у него мы обнаружили тридцать шесть еще не переварившихся рыб, вполне годных в пищу, и съели каждый по три на ужин и столько же на следующий день на завтрак. Две рыбины торчали еще в глотке тюленя, мы их вынули живыми. Этот незабываемый день внес искру оптимизма в наше существование. Сейчас я бы на такую еду не позарился, но тогда она казалась пищей богов, ничего вкуснее я в своей жизни не ел. Важно и то, что охота получила новый стимул. Правда, тюлени со съедобной начинкой больше не попадались, но мы не теряли надежды на встречу с таким экземпляром. Впредь при виде тюленя кто-нибудь восклицал: <Рыба!>, и все наперегонки бросались к животному.
Закончив копать пещеру, мы смастерили из ящиков для сухарей прекрасную дверь. По обеим сторонам входа поставили два ящика по вертикали, сверху на них взгромоздили третий по горизонтали, оставшиеся пустоты между ними и стенками пещеры заполнили снежными блоками. Вертикальные ящики отрегулировали так, чтобы между ними беспрепятственно проходили большие котлы, все щели и дыры тщательно забили снегом. Вот когда мы оценили по достоинству наши жирники! Новая дверь полностью преградила доступ естественному свету, светильники горели все время. Необходимые нам снежные блоки мы вырубали морскими ножами из той части сугроба, где снег еще не смерзся окончательно, а те, что не понадобились для двери, втащили в пещеру и уложили вдоль стен для улучшения изоляции.
В довершение дела до прихода рабочей партии к ужину над дверным проемом закрепили ледоруб, к его древку привязали мешок со шкимушкой [84], и он, свесившись вниз, полностью закрыл дверной проем. Это была первая теплая ночь, проведенная в пещере.
Уложив по всем четырем стенам пещеры первый ряд снежных блоков, мы занялись теплоизоляцией пола и прежде всего целиком покрыли его слоем камушков и мелкого гравия. На них настелили толстый слой сухих водорослей толщиной в несколько дюймов, которые, по-моему, сослужили партии зимой верную службу, как ничто другое. Благодаря этому прекрасному изоляционному материалу нам больше не угрожали холодные ночи: после того как водоросли покрыли брезентом от палатки, спальные мешки всегда были сухими, а мы сами не мерзли.
Затем мы снова обратились к стенам и за два-три дня нарастили первый ряд снежных блоков до нужной высоты. Сначала предполагалось довести изоляцию на всех четырех стенах до самого потолка, но, дойдя до половины, мы убедились, что у нас достаточно тепло, и на этом остановились. Незавершенная снежная стена оказалась очень полезной, ее использовали в качестве полки для ламп, книг, одежды и т.д. После этого я ледорубом выбил в углу пещеры неглубокую, всего лишь на 6 дюймов [15,24 см], квадратную нишку размером три фута на три [92х92 см] для коков и выложил ее большими плоскими камнями. В течение многих месяцев она с успехом заменяла очаг.
С двадцатого марта я систематически наблюдал за расходованием керосина и пришел к выводу, что при таких темпах его запасы очень скоро иссякнут. До сих пор мы были по горло заняты благоустройством пещеры, теперь же, когда в основных чертах закончили его, можно было подумать и о жировых печах. И вот 27 марта мы предприняли первую попытку готовить на сале. Для печек - их было четыре - приспособили банки из-под керосина. Каждую на высоте трех дюймов [7,62 см] ото дна консервным ножом перерезали поперек. Верхняя часть в перевернутом виде служила резервуаром для горючего, нижняя - поменьше - собственно печкой. Эти первые печки, в которых горел пропитанный жиром фитиль, имели несколько недостатков. Главный заключался в том, что для того, чтобы сварить суп на двух печках, на двух других требовалось вытапливать жир, то есть одновременно горели все четыре. Система фитиля тоже была крайне несовершенной. Для этой цели использовались куски просмоленного каната, а он горел плохо. Такой фитиль давал или слишком мало огня - ненамного больше, чем лампы для чтения, - или наоборот, если в резервуаре кончалось горючее, вспыхивал ярким пламенем, быстро прогорал и гас. Забывая, что пещера состоит изо льда, мы подчас боялись, как бы она не занялась у нас над головами.
Что было делать? Только продолжать экспериментировать с имеющимися материалами. Результаты опытов не замедлили сказаться: после первого же испытания печей все вокруг стало черным-черно от сажи и мы сами очень скоро окрасились в тот же цвет, в полной гармонии со всей обстановкой. Сажа намертво приставала к нашей одежде, насквозь пропитавшейся ворванью, отодрать ее было невозможно. Потолок, стены, спальные мешки, кухонная утварь, ящики с продуктами - все и вся становились все чернее и чернее, но преображение партии и всего нашего имущества достигло апогея, когда Браунинг подложил в огонь немного водорослей. Это сильно ускорило дело, поступление жира со сковородок невероятно увеличилось, но он слишком внезапно загасил огонь, и мы пулей вылетели на воздух.
В то время как коки экспериментировали с печками, остальные работали снаружи. Трое усердно трудились над сооружением тамбура, который пробивали в снегу на уровне пола пещеры. Я вырубил проход в несколько ярдов длиною, Кемпбелл и Дикасон покрыли его бамбуковой решеткой, на нее положили куски замерзших тюленьих шкур, а сверху - снежные блоки. Получился тамбур с небольшим отверстием на выходе его на поверхность, которое закрыли тюленьей шкурой, легко подымавшейся вверх. Таким образом мы были почти герметически закупорены в пещере, в ней стало тепло и уютно, и только вентиляция оставляла желать лучшего: днем не было житья от дыма жировых печей.
К концу марта мы прочно обосновались в своем новом жилище. Теперь нам была не страшна никакая непогода. Да и таких удобств у нас не было давно! Правда, кое-что еще находилось в экспериментальной стадии, в частности, от печек было пока мало толку, но весь месяц их понемногу совершенствовали. Одним словом, можно было надеяться, что мы успешно перезимуем, но при одном важнейшем условии: если добудем еще тюленей и пингвинов.
На протяжении всей зимы мы торжественно отмечали последний день каждого месяца, и первым таким праздником явилось 31 марта. Я выдал по 25 изюминок на человека. Мы уже забыли, когда ели нечто подобное, и, конечно, никто из нас никогда, ни до, ни после, не получал такого наслаждения от простого мускатного изюма. Отбросов не было - съели и косточки, и черешки, а кто не съел, тот выкурил.
Отсутствие табака в числе прочих лишений угрожало в самом недалеком будущем преобладающей части партии. Имевшийся табак можно было растянуть на три месяца из расчета одной трубки в день на каждого из пятерых, поскольку я не курю. Самые предусмотрительные из курильщиков искали способы дополнить каким-нибудь образом эту норму и пробовали разные суррогаты. У нас был с собой счетчик пройденного пути для саней, сделанный из тикового дерева специально для партии судовым плотником Дэвисом. Кемпбелл отломал от него ручку и разделил на пять частей по числу курильщиков. Дерево раскалывали на лучинки, добавляли немножко табаку и закладывали в трубки. Впоследствии такая же участь постигла еловые стружки, в которые были запакованы банки <Оксо>. Об использовании чая я уже упоминал, но что он по сравнению с сеннеграсом, сухой травой, которую мы клали для тепла в меховые ботинки. Дикасон поговаривал, что надо бы попробовать превратить в курево пару грубошерстных носков, но осуществил он свой замысел или нет - не знаю. Несмотря на заменители, число некурящих в партии быстро возрастало, - какой курильщик удовольствуется одной трубкой в день? Ко дню летнего солнцестояния курил регулярно только Левик, но и он, незадолго до того как мы покинули хижину, пополнил ряды некурящих.
Несмотря на скудное питание, а может быть, как я уже говорил, именно благодаря ему, в общем все были вполне здоровы, и недомогания вызывало только вынужденное употребление морской воды взамен соли и сырого или, в лучшем случае, полусырого мяса. Соль практически кончилась вскоре после санного похода - одну банку я отложил на крайний случай, - и чтобы супы были съедобными, в них стали добавлять морской воды. Поначалу наши желудки восприняли ее плохо, но постепенно к ней привыкли все, кроме Браунинга, который так и не смог есть такие супы. Он болел из-за них с самого начала зимы, и со временем это стало одной из самых серьезных наших трудностей. Остальным похлебки на морской воде так полюбились, что обычная столовая соль казалась уже пресной, ей по возможности предпочитали морскую воду или морской лед.
Значительно более серьезные последствия имел переход на исключительно мясную диету. С ней организму было труднее примириться. К наименее неприятным ее результатам следует отнести упорные ревматические боли в бедренных и плечевых суставах.
Вынужденная задержка на острове сначала подействовала угнетающе на психику людей, и к концу февраля партию охватило уныние. Вскоре, однако, мы от него избавились, во всяком случае в дневное время, ночью же оно давало о себе знать содержанием сновидений. Сначала они так или иначе касались спасения партии. Что ни ночь, двоим, а то и троим участникам снилась <Терра-Нова>, причем кто-то из находящихся на борту хотел связаться с нами. Однажды Абботт проснулся и заявил, что слышит пушечный выстрел, в другой раз Браунингу привиделось, что он проснулся, сел и увидел напротив в спальных мешках Кемпбелла, Левика и меня, а за нами - кают-компанию <Терра-Новы>, где за столом сидят Пеннелл, Дрэйк и Деннистоун и, раскачиваясь из стороны в сторону, приговаривают: <Мы не можем до них добраться! Мы не можем до них добраться!> Эти сновидения перемежались кошмарными снами о невзгодах, постигших Южную партию или <Терра-Нову> на пути в Новую Зеландию. В наших снах часто являлся Амундсен со своими людьми.
По мере того как время шло и давал о себе знать скудный паек, сны становились более разнообразными. На первых порах еда регулярно соседствовала с темой спасения и катастрофы, но потом пища решительно возобладала над всеми другими сюжетами. Каждую ночь мы сидели за банкетным столом и только собирались начать есть, как блюдо отодвигали в сторону. Или же вдруг вспоминалось, что в лавке за углом можно купить сколько угодно всяких продуктов, табака, спичек. Ругая себя за забывчивость, опрометью кидаешься туда и - о разочарование! - сегодня короткий день, лавка закрыта. С гастрономическими снами связано одно комическое обстоятельство: Левик всегда успевал до пробуждения съесть полный ужин, я же и, насколько можно судить по их рассказам, остальные товарищи неизменно просыпались до того, как прикасались к еде. Но когда со временем муки голода стали сильнее, нам начало казаться, что Левик имеет явное и несправедливое преимущество перед всеми остальными, хотя мы всегда с удовольствием слушали его рассказы о торжественном обеде или званом вечере, в котором он только что участвовал. Гастрономические сны продолжали нас навещать той зимой и позднее, а тема спасения партии почти полностью исчезла, уступив место странной мешанине из событий прошлого, настоящего и будущего, с преобладанием, впрочем, настоящего. Ниже я приведу отрывки из моих дневниковых записей о двух таких снах.
Еще ничего не говорилось о том, как выглядела пещера внутри, но об этом лучше любых слов расскажет прилагаемый план [Fig_4.gif].
Пол был разделен на две равные части - одна для офицеров, другая для матросов, - в углу ютился камбуз. Каждый использовал кусок теплоизоляционной стены непосредственно у своего спального мешка как полку для запасной одежды, книг и т.д.; то, что не помешалось, клали под голову. Поскольку я был главным интендантом, вдоль моего мешка и в ногах стояли немногочисленные ящики с продуктами, так что я мог их доставать, не поднимаясь со своего ложа. Такое расположение вещей несколько ограничивало свободу движений, но в целом оно оказалось весьма целесообразным: я мог выдавать продукты, не наступая на товарищей и их спальники.
Непрерывные сильные ветры вынуждали нас ограничивать выходы наружу только самыми необходимыми. Из-за того, что пещера имела в высоту всего-навсего 5 футов 6 дюймов [1,68 м], никто не мог выпрямиться во весь рост, и тем не менее никого не тянуло просто так, ради моциона, выйти погулять туда, где отчаянный ветер вмиг пронизывал насквозь нашу тонкую одежду. Иное дело, конечно, выходы, абсолютно необходимые для жизнеобеспечения партии, и мы надеялись, что они сохранят нам хорошую форму. Ежедневный обход припая в поисках тюленей, посещение складов и возвращение домой с грузом мяса и сала, работа в тамбуре у входа, в стенах которого мы выбили маленькие ниши для вещей, доставка в пещеру камней, снежных блоков, морских водорослей для теплоизоляции - вот и вся наша физическая нагрузка на протяжении зимы.
Однако, при всех ее плюсах, работа на свежем воздухе имела тот недостаток, что увеличивала муки голода: напряженный рабочий день означал усиление физического дискомфорта. Его в какой-то мере нейтрализовало важное открытие - супы стали варить не на чистом льду, как прежде, а на льду, пропитанном кровью тюленя. Горячая кровь только что убитого тюленя стекает наземь, и через несколько часов образовавшаяся лужица намертво замерзает. Мы по очереди ходили с мешком, лопатой и киркой к этому месту, выламывали глыбу льда и приносили к пещере. По мере надобности от нее отламывали кусок и клали в суп, получалась густая похлебка, в которой ложка стояла. Суп стал намного вкуснее, питательнее и, конечно, создавал ощущение большей сытости. Уничтожив полтора котла такой похлебки, мы чувствовали, что хоть мало, но поели, и могли проработать весь день.

ГЛАВА XVIII
АПРЕЛЬ
Погода улучшается. - Действие непрерывных ураганов на настроение партии. - Инцидент с жирником. - Кому крошки со дна мартовской коробки из-под сухарей? - Жировая печь. - Развлечения. - Книги, пение. - Субботний и воскресный концерты. - Еще три тюленя Уэдделла в нашей кладовой. - Муки кока. - Первое радикальное усовершенствование жировой печи. - Определение времени в темноте. - Дымоход. - Метель. - Море без льда

Апрель начался двумя сравнительно хорошими днями - ветер не превышал средней силы, - и вообще этот месяц по погоде был лучшим за всю зиму. Выпало даже два таких дня, когда пятнадцать или шестнадцать часов подряд было почти совсем тихо, и именно этому, несомненно, мы обязаны своими охотничьими успехами. Теперь на складе было достаточно тюленьих туш, чтобы мы могли не опасаться голодной смерти. Прекращение ветра, пусть временное, пришлось очень кстати, так как непрестанные бури вконец нас измотали. Исчерпав весь свой запас бранных слов, мы теперь работали вне дома молча, нервы у всех были так напряжены, что разговаривать не хотелось. Работа за пределами пещеры состояла преимущественно в перетаскивании тяжелых грузов, и что ни час, то одного, то другого ветер с силой швырял на огромные гранитные глыбы, из-за которых около Убежища Эванс было трудно ходить даже в спокойную погоду. Левик однажды справедливо заметил, что, хотя дорога в ад вымощена, как известно, добрыми намерениями, сам ад, по нашим представлениям, должен сильно смахивать на остров Инекспрессибл.
Обычно ветер дул порывами, и если устоять против вихря и не опрокинуться навзничь еще удавалось, то удержаться на ногах при наступлении неожиданного затишья было несравненно труднее. А упав, невозможно было подняться из-за груза мяса или сала на спине. Оставалось лежать на земле, грозя кулаком разыгравшейся стихии и чувствуя, как глаза наполняются слезами ярости, а сам ты просто кипишь от бессильного гнева. Если такая ситуация может иметь положительную сторону, то она заключалась в том, что стоило уйти с ветра в покой пещеры, как ее умиротворяющая атмосфера заставляла на час-другой полностью забыть о борьбе с яростными атаками ветра и их последствиями. Ничто не испытывало наше терпение так, как ветер, еще немного - и чаша переполнилась бы, мы бы превратились в каких-то бездумных автоматов или, еще хуже, потеряли разум. Даже самая обычная метель иногда сильно досаждает, но человек, переживший бурю в умеренных широтах, может составить себе только самое отдаленное представление о том, что значил для нас непрерывный ветер, дувший с плато. Вообразите, например, что самый сильный из пережитых вами буранов усилен в два раза, что температура почти все время ниже нуля, а потому стоит выйти на ветер, как вы обязательно обмораживаетесь, что так дует из недели в неделю. Представьте себе, далее, партию людей, ослабленных постоянным недоеданием, в легкой, изорванной летней одежде, в грязных носках и рукавицах. Соедините эти два представления воедино - и вот перед вами обстановка, которая доводит участников партии до исступления.
Для меня месяц начался неудачно - 1 апреля произошел инцидент с жирником, имевший довольно неприятные последствия. Коки отказались то ли от одной, то ли от двух жировых печей за негодностью, и мы превратили их в лампы для чтения, благо они были больше прежних и горели ярче. Я поставил лампу слишком близко к краю снежной полки, по мере нагревания снег под ней размягчался, край стаивал, и в конце концов лампа накренилась и упала. Около полупинты [284 мл] жира пролилось на мой рюкзак с запасной одеждой и линолеум под спальным мешком. Я быстро скатал мешок и принялся изо всех сил скрести линолеум ножом, но так и не сумел отодрать весь жир. До конца зимы мой мешок и пол под ним были самыми грязными.
Таких происшествий, на счастье, больше не было, если не считать еще более неприятного случая с Браунингом: его лампа вдруг совершила прыжок и приземлилась прямо у него в рюкзаке. Срочные меры, конечно, несколько сократили размеры бедствия, но все же последствия в виде грязных вещей и мешка остались.
Наш сухарный рацион исчислялся из нормы одна банка на месяц, таким образом к 1 апреля мы закончили мартовскую банку и разыграли крошки с ее дна. Во всех тех случаях, когда появлялось немного лишней еды, но в таких количествах, что делить ее не имело смысла, мы прибегали к способу, родившемуся скорее всего в кают-компании младших офицеров.
Состоял он в том, что ведущий выбирал слово с бульшим количеством букв, чем было присутствующих. Остальные по очереди называли порядковый номер выбранной ими буквы в этом слове - вторая, третья, пятая и т.д., кто-нибудь делал это вместо ведущего. Затем оглашалось выбранное слово и тот, чья буква ближе всего находилась к началу алфавита, получал деликатес. Допустим, что было выбрано слово <вежливый>, а названы буквы первая, вторая, третья, пятая, седьмая и восьмая. Выигрывал тот, кто назвал первую букву, так как <в> ближе к <а>, чем <е>, <ж> и т.д. В нашем случае счастливчик становился обладателем смеси из равных долей сухарных крошек, гранита, парафина, снега, льда и замерзшего пеммикана.
Второго апреля суп впервые сварили на жировых печах, имевших каждая по несколько фитилей. Эксперимент прошел удачно, суп был готов за час. Это означало большую экономию керосина, потому что отныне можно было варить эту часть ужина без него. Но вот каната для фитилей у нас было очень мало, требовалось найти какой-нибудь заменитель. День, когда мы впервые приготовили суп на самодельной жировой печи, также вошел в наш календарь как знаменательная дата и был отмечен веселым вечером. Вообще во все эти месяцы время после вечерней еды было самым приятным временем суток - хотя бы на эти несколько часов нам удавалось отвлечься от мыслей о родных и близких.
Когда дневальные, завершив свои дела, подсаживались к остальным, Левик прочитывал вслух одну главу из <Давида Копперфильда>. Каждый вечер обязательно читали на сон грядущий одну главу, пока не закончили все три имевшиеся у нас книги. <Давида Копперфильда> хватило примерно на шестьдесят вечеров, и к концу второго месяца никому не хотелось с ним расставаться. Его, однако, с большим успехом заменила <Жизнь Стивенсона>, растянувшаяся то ли на две, то ли на три недели, за ней последовал <Шутник Симон>. Он занял значительно меньше времени, ибо герой так всем полюбился, что одной главой за вечер не довольствовались, требовали двух или даже трех. Слабохарактерный Левик поддавался уговорам, и последняя книга была прочитана за несколько дней. Кроме того, у нас было с собой два экземпляра <Ревю оф Ревюс>, их изучили от корки до корки, включая объявления и все прочее.
Мы захватили с собой в летний поход один-два журнала, но, к сожалению, я завертывал в них геологические образцы и зимой часто горько сожалел об этом. Взятые матросами <Декамерон> и несколько романов Макса Пембертона довершали нашу библиотеку. Еще имелась машинописная копия моего дневника за первый год экспедиции. Обычно я читал его вслух по воскресеньям, и мы сравнивали прошлогодний день на мысе Адэр с теперешним. В воскресенье же Кемпбелл читал главу из карманного издания <Нового Завета>, а затем мы пели псалмы.
Голос из всей партии был только у Абботта, но бог обидел его памятью. Дикасон и Браунинг, когда-то певшие в хоре, знали куски из Благодарственной молитвы и отрывки псалмов, я тоже кое-что припоминал. Общими усилиями мы восстановили с десяток псалмов, звучавших почти в первозданном виде. Если слова никак не приходили на ум, мы заменяли их строкой собственного сочинения. Чаще всего исполнялось две-три строфы из четырех или пяти, но после возвращения домой я установил, к своему удивлению, что по крайней мере в одном случае мы даже добавили лишний стих. Начисто лишенный голоса, я тем не менее был главной опорой воскресных концертов: мальчиком меня каждое воскресенье дважды водили в веслианскую часовню и заставляли слушать проповедь (слишком длинную для ребенка). Смотреть мне разрешалось только в псалтирь, и я развлекался тем, что заучивал понравившиеся псалмы наизусть. Некоторые я запомнил на всю жизнь. Теперь мое прилежание в те отдаленные дни было щедро вознаграждено, так как более всего наши вечера делала приятными способность производить <веселый шум>. Мы плохо помнили мелодии, но у псалмов они простые и очень красивые, и, думаю, воскресные концерты доставляли нам даже больше удовольствия, чем субботние.
В субботу мы ведь тоже пели. После обеда, выпив <за здоровье жен и любимых> жалкого подобия какао, мы запевали популярные старые песни, известные морякам и путешественникам во всем мире. С тех пор до гробовой доски такие песни, как <Домой>, <Равнины>, <Тора>, <Десантная батарея> и многие другие будут напоминать нам пение хором в субботу вечером, и всякий раз, слыша их, мы станем устремляться мыслями через пространство и время к тому уголку Антарктики, где под снегом погребены остатки нашей пещеры. Сейчас, когда время оказало свое целительное действие на воспоминания, эти вечера кажутся мне настолько приятными, что, оглядываясь на них из своего кресла в кембриджской квартире, я ощущаю легкий налет грусти и сожаления, что они миновали и больше не повторятся.
Пятого апреля мы заметили трех тюленей Уэдделла, убили их и разделали. Последующие два дня были заполнены тем, что мы переносили и прятали в тайник у подошвы припая мясо, шкуры, сало, из которых значительную часть я отложил в качестве неприкосновенного запаса на весенний санный поход.
В этот день жировая печь дымила так ужасно, что пришлось ее вынести в тамбур, а обед доварить на примусе. До сих пор в пещере не было дымохода, так как, боясь ослабить потолок, мы не решались пробить в нем отверстие. В результате дым выходил только в верхнюю часть дверного проема, имевшего в высоту всего лишь два фута [61 см]. Естественно, вся пещера выше этой отметки заполнялась едкими красновато-коричневыми парами горящей ворвани, и тогда в пещере можно было находиться, только спрятавшись в спальный мешок. Дежурный терпел сколько мог, когда же ему становилось невмоготу, уступал место напарнику, а сам выскакивал в тамбур отдышаться. Всю зиму легкие наши, наверное, были черными от дыма, то есть внутри мы были не чище, чем снаружи. Результатом длительного пребывания в этом чаду явились воспаленные глаза и постоянные головные боли, но хуже всего то, что из глаз и носов текло вовсю, и когда наступало долгожданное время еды, мы не ощущали ее вкуса. По-видимому, жаркий огонь в жировой печи заставлял жир сильно испаряться, и в наших муках были повинны содержавшиеся в этих испарениях частички сажи.
При плохой тяге дым, больше или меньше, но обязательно досаждал нам, и нередко бывало, что у кока опускались руки, он в отчаянии валился на спальник, из глаз его градом катились слезы, а сам он тщетно старался подыскать выражение, которое восстановило бы его душевное равновесие.
Двенадцатого я сходил к складу <Врата Ада> за бамбуковыми палками и керосином. Принес также крышку от ящика с маслом взамен изрубленной в щепки крышки от шоколадного ящика, на которой мы разделывали ворвань. Новая доска из прочной древесины верно служила до конца зимы. Прошелся я с удовольствием, несмотря на сильный холод. Возвратившись домой, взял у Дикасона ножницы и подравнял себе усы и бороду, стараясь выстричь как можно больше растительности вокруг рта.
Четырнадцатого мы сделали еще один шаг вперед в эволюции наших печей: стали подкармливать их в дополнение к горячей ворвани кусками твердого сала. Прежде всего с помощью веревочного фитиля, пропитанного жиром, разводили хороший огонь, а затем жарили на нем куски сала так, что вытапливавшаяся из нее горячая ворвань стекала в горелку. Когда она хорошо прогревалась и давала пламя высотою в один-два фута [30,5-61 см], на нее ставили котел с супом. На край печи клали куски сала, и под действием тепла жир из них капал прямо в огонь.
Этот метод был намного совершеннее предыдущего, но печь требовала непрестанного внимания, оставленная без присмотра хотя бы на несколько минут, она гасла. Одним словом, чтобы довести ее до идеального при имеющихся материалах состояния, надо было еще немало поработать.
После того как мы покрыли тамбур крышей и смастерили входную дверь, даже в полдень в пещеру проникал лишь слабый тусклый свет. Требовалось найти способ узнавать утром время в темноте, не тратя на это спички. Кемпбелл решил использовать для этой цели хронометры, которые имелись у троих участников партии. Проснувшись утром, он заводил часы и по количеству оборотов мог указать время с точностью до получаса. Если он делал восемь оборотов, значит, с момента последнего завода прошло 24 часа и пора вставать. Если же часы заводились полностью с семи оборотов, он знал, что до подъема еще три часа, и оставался на это время в мешке, вновь засыпая или бодрствуя. По истечении, как ему казалось, трех часов он будил Левика просьбой завести часы. Иногда это получалось на полчаса раньше требуемого времени, тогда спустя некий интервал будили Дикасона, и тот чиркал спичкой и зажигал лампы для чтения, заправленные с вечера и стоявшие наготове.
Теперь все часы накручивали до отказа, чтобы на следующий день по ним ориентироваться. Лампы же, раз зажженные, горели, пусть не все, до вечера, пока мы не исчерпывали все занятия за день. За зиму мы только два раза использовали больше одной спички за день.
Последний день-другой печи новой конструкции чадили так сильно, что их перенесли в ниши, вырубленные в тамбуре. Но дневальные не могли там готовить из-за холода, да и дым все равно проникал через дверь в пещеру, так что чадно было по-прежнему, но мы лишились тепла от печи. Тогда решили сделать дымоход, даже если в результате потолок обвалится. Двадцать седьмого апреля я проделал ледорубом дыру в потолке и внес печь внутрь. На ночь дымоход, имевший в диаметре всего лишь два-три дюйма [5,08-7,62 см], затыкали плотным кляпом из пингвиньих шкурок. Дымоход принес большое облегчение, но зато отныне мы опасались за потолок: спустя несколько дней появилась зияющая трещина.
До сих пор нас не донимали вьюги, потому что холодный западный ветер - наш главный враг - не сопровождался снегопадами. Но вечно так продолжаться не могло, и, проснувшись утром 29-го, мы обнаружили, что тамбур полностью забит снегом. Дневальному пришлось первым делом расчистить себе путь наружу. Хуже занятия не придумаешь, в этом, думаю, со мной согласится вся партия. Ведь чтобы расчистить проход и по нему выбросить снег, впередиидущий буквально зарывался в надувы, причем на пропитавшуюся жиром одежду налипал снег. Как потом не отряхиваешься, прежде чем улечься обратно в мешок, от него ни за что не избавиться.
Но вот несчастный дневальный пробился сквозь снег к выходу и выскочил наружу. Тут вихрь подхватывает его и вмиг залепляет с ног до головы снегом. Нужно большое присутствие духа, чтобы убедить себя в том, что тебе непосредственно не угрожает смерть от удушья. Работать в метель под открытым небом крайне неприятно. Стоит хоть на минуту потерять самообладание - и вот ты уже заблудился в одном-двух ярдах [0,92-1,83 м] от дома.
Но зато как хорошо было, закончив снаружи все дела, возвратиться под кров ледяного убежища, которое во время метели казалось особенно уютным и надежным. Самая сильная буря давала там о себе знать только свистящим шорохом снега на крыше пещеры да глухим завыванием особенно неистовых порывов ветра. Эти шумы, вызывавшие в нашем представлении картину буйства стихии у самого порога дома, усиливали чувство покоя и безопасности.
Сильная пурга, продолжавшаяся до конца месяца, вынуждала держать тамбур и дымоход закрытыми, и печки причиняли массу хлопот. Но как только, к концу бури, метель прекратилась, отверстия раскупорили, и жизнь в пещере стала более сносной. Тут обнаружилось, что ветер не оставил в бухте даже следов морского льда, но это никого не встревожило: продолжительные ветры, как мы знали по опыту, всегда уносили лед. Мы знали, что эти бури пройдут, когда минет период равноденственных штормов, что еще настанет спокойная зима и море покроется льдом. Как только ветер затихал на несколько минут, на поверхности воды появлялась накипь ледяных кристаллов. Правда, следующий же порыв уносил их на север, но было ясно, что при первой же возможности море замерзнет, а что такая возможность появится, мы не сомневались.

ГЛАВА XIX
ИСЧЕЗНОВЕНИЕ СОЛНЦА, ИЛИ НАЧАЛО НАСТОЯЩЕЙ ЗИМЫ
Последнее солнце. - Жестокие обморожения. - Усовершенствование жировых печей. - Высохшие кости тюленей - хорошее топливо. - Спасательная партия из императорских пингвинов. - Пингвины пополняют собой наши запасы. - Горькая доля дневального. - Рубка мяса с помощью геологического молотка и долота. - <Духовка>. - Окончательный распорядок дня. - День дневального. - Работа под открытым небом по-прежнему неприятна. - По контрасту мы еще больше ценим комфорт

Дни стали намного короче, и хотя теоретически солнцу следовало бы оставаться с нами до середины мая, фактически мы видели его последний раз 27 апреля. Объясняется это тем, что из-за плохой погоды мы почти не покидали пещеру, а возвышенности к северу от острова Инекспрессибл загораживали от нас северную часть горизонта.
Как и следовало ожидать, май начался с сокрушительного западного ветра. Морской лед, снова образовавшийся в бухте в последние дни апреля, унесло к горизонту. Те участники партии, которые работали под открытым небом, получили серьезные обморожения. Браунинг, например, однажды вернулся в пещеру с совершенно омертвевшей белой рукой и долго растирал ее, чтобы восстановить кровообращение. Тюлени встречались так же редко, пришлось опять сократить выдачу мяса, и теперь пищевой рацион только-только поддерживал в нас силы для работы. Я подсчитал, что при таких нормах питания продуктов хватит до возвращения света, но частые обморожения свидетельствовали о том, что вряд ли мы, во всяком случае некоторые из нас, сумеем предпринимать ранней весной санные походы. Оставалось лишь надеяться, что обморожения вызваны сочетанием мороза с сильными ветрами, а не тем, что лишения ослабили сопротивляемость организма холоду.
К началу мая нам удалось добиться от жировых печей максимальной эффективности, и на этом уровне они успешно продержались до конца зимы. До сих пор больше всего хлопот было из-за того, что мы никак не могли найти способа регулировать огонь и разжигать его без помощи веревки или лампового фитиля. Первая проблема требовала особого внимания - без ее решения печка не печка, и, обдумывая ее, мы пришли к выводу, что нужен какой-нибудь пористый материал, который бы впитывал жир и горел более или менее ровным пламенем.
Я уже упоминал о том, что на берегу близ пещеры валялись во множестве скелеты тюленей. Вот эти-то кости и пришли в конце концов нам на помощь. Однажды Кемпбелл принес несколько маленьких высохших косточек и попытался заменить ими веревочные фитили в лампах для чтения. Эксперимент оказался не особенно удачным, но тут Левика осенило, что осколки костей - именно то, что требуется для регулирования огня. Как раз на следующий день выпало наше с ним дежурство, и мы положили несколько кусочков тюленьих ребер на дно банки из-под керосина, служившей печью. Огонь горел в этот день равномерным ясным пламенем, коптил значительно меньше обычного и время приготовления супа сократилось примерно на одну треть. Он сварился даже слишком быстро - обед был готов преждевременно. Это не значит, что нам не хотелось есть, - мы с большим удовольствием уничтожили бы его и сразу после завтрака, - но из-за этого образовался непереносимо большой перерыв между обедом и утренней трапезой. Конечно, было совсем нетрудно избежать этого в следующий раз, и новое топливо, применявшееся отныне постоянно, сильно облегчило обязанности кока.
Новый способ поддержания ровного огня имел еще и то преимущество, что если он гас, а это, конечно, случалось, и нередко, то достаточно было поднести к нему зажженную лучину - и он немедленно загорался, его не приходилось раздувать. В таких случаях печка вела себя как примус, горевший некоторое время и задутый сквозняком. От раскалившихся костей вверх подымались летучие газы, немедленно воспламенявшиеся от огня. Когда кости хорошо разгорались, жар поддерживали маленькими полосками сала, которые клали на край банки. Жир с них капал на ее дно, а обуглившийся кусочек сала дневальный съедал или бросал в банку, где он и догорал. Завершающий штрих в конструкцию печи был внесен неделей позднее, когда попробовали подвешивать полоски сала над костями, так что жир стекал прямо на них. Затем стали подкладывать куски побольше, они поддерживали огонь на протяжении двадцати минут. Мы и дальше пытались вводить те или иные улучшения в работу печи, но они не выдерживали испытания временем.
Сильный ветер продолжал дуть до 5 мая, когда наступило затишье, длившееся весь этот и часть следующего дня. В такую погоду можно было надеяться и тюленя встретить. Поэтому мы возобновили патрулирование по краю припая, но в первый день оно ничего не дало. Шестого, однако, совершая обход, мы с Кемпбеллом заметили четыре фигуры приблизительно в полумиле [805 м] от нас на надежном морском льду за заливом Терра-Нова, уцелевшем под прикрытием берега, несмотря на ветер. Фигуры эти, вроде бы слишком большие для пингвинов, немедленно навели нас на мысль о спасательной партии, и Кемпбелл поспешил в пещеру за биноклем, а кстати, и за Абботтом с ледорубом на тот случай, если это все же окажутся пингвины.
Видимость была очень плохой, а фигуры двигались к острову развернутым строем, как если бы это была санная партия. В какой-то момент силой воображения мы даже различили за ними сани.
Смущало лишь то обстоятельство, что фигуры шли от кромки льда, и если бы это были люди, такое трудно было бы объяснить. Но к тому времени, как Кемпбелл вернулся, просветлело, и даже без бинокля стало видно, что это четыре императорских пингвина, шествующих своей обычной величественной поступью. Мы тут же бросились им наперерез и, с трудом форсировав приливо-отливную трещину с чрезвычайно ненадежными краями, добрались до морского льда. Идти по льду было трудно и небезопасно, но птицы были нужны нам позарез, и после короткой, но напряженной погони я уложил трех ледорубом, а Абботт быстро заколол ножом четвертого. К шеям привязали веревку и поволокли по льду на грудках, словно самой природой предназначенных для тобоггана. Так мы дотащили их до подножия припая, а здесь ощипали. После этого пришлось каждому взвалить на плечи тушу и пронести на себе между камнями, отделявшими припай от пещеры. Птицы находились в прекрасном состоянии, они, очевидно, направлялись вдоль берега на мыс Крозир для гнездовых дел и, готовясь к зимнему посту, нагуляли не меньше чем дюймовый [2,54 см] слой жира. Каждый весил от 80 до 90 фунтов [36,3-40,8 кг], мы испытали этот вес на собственной шкуре, пока донесли добычу до пещеры. Со всех четырех мы получили фунтов сто [45,4 кг] или даже больше чистого мяса. На радостях я выдал один лишний сухарь на всех, и, лакомясь им, мы решили, если появится еще одна партия императорских пингвинов, постараться сохранить жизнь хотя бы одному и использовать его в качестве гонца к нашим людям в проливе Мак-Мёрдо. Мы не сомневались, что птицы направлялись именно на мыс Крозир, а в намерения капитана Скотта входило посетить в первый или во второй год экспедиции тамошние гнездовья императорских пингвинов. Так что наша затея была не так уж безрассудна, как может показаться с первого взгляда. Но из нее ничего не вышло, потому что в следующий раз мы увидели императорских пингвинов только тогда, когда приготовились совершить поход вдоль берега и таким образом сами заявить о себе.
В этот день печки дымили как никогда, и Дикасон, исполнявший обязанности кока, раньше времени улегся в постель с воспалением глаз, сделавшим его незрячим. Это был самый тяжелый случай такого рода, хотя не проходило и дня, чтобы кто-нибудь из нас не пострадал по этой причине в большей или меньшей мере. При хорошей тяге и равномерном пламени недуг обычно поражал только дежурного по камбузу, но если дымоход был закрыт, жертвами оказывались все. Коричневые жирные пары, подымавшиеся над жировыми печами, и дымом-то не назовешь, но Браунинг вооружил нас достаточно выразительным словцом из словаря своего родного края - Вест-Кантри, и с тех пор выражения <смрад> и <смрадная слепота> не сходили у нас с языка.
В этот же день шестого мая в наше домашнее хозяйство было внесено кардинальное улучшение. Прежде мясо для супа по мере надобности приносили со склада, дневальный садился на пол, где его продувало сквозняком из двери, и разрубал кусок туши с помощью моего геологического молотка и долота. Этот способ разделки мяса для похлебки был далеко не из приятных. Лампы - по сути дела, ночники - давали достаточно света для чтения, если держать книгу вплотную к ним, но отнюдь не для всего помещения. Две обычно находились в ведении кока и дневального, и из них одной распоряжался полновластно кок. Время от времени он зажигал от нее лучину и заглядывал в котел, проверяя, варится ли суп.
Итак, у дневального была одна-единственная лампа, дававшая света вполовину меньше спички, то есть отбрасывавшая небольшой круг света на разрубаемый кусок - и только, остальной пол был погружен во мрак. Свободное место на полу оставалось лишь перед самой дверью, так что несчастный рубщик сидел не только на сквозняке, но и на проходе. Его занятие прерывал каждый, кому требовалось выйти или войти, и это давало нескончаемый повод для шуток. Единственным утешением рубщику служило то, что в этих состязаниях он обычно брал верх, хотя, видит бог, нелегко быть остроумным, сидя на сквозняке перед дырой, величиной два фута шесть дюймов на восемнадцать дюймов [76х48 см]. Рубка мяса в таких условиях имела и другие недостатки, в том числе и тот, особенно неприятный, что сильно пачкался пол. Мы старались ступать как можно осторожнее, но все равно с трудом отдирали от грязного жирного пола финеско, издававшие при этом чавкающий звук.
Дневальный старался удерживать мясо на специальной доске - бывшей крышке от продуктового ящика, - но она, как и все вокруг, была грязная, да и мясо периодически соскальзывало прямо на пол. Отрубаемые куски разлетались во все стороны. То и дело чей-нибудь возглас давал знать, что отскочивший бифштекс ударился о его руку или щеку, и чуть ли не после каждого удара ошметки мяса осыпали банки и ящики с продуктами, стоящие рядом. Каждые пять минут рубщик делал паузу, чтобы собрать дань с обитателей спальных мешков и обчистить ящики и котлы. Но больше всего мяса оставалось, естественно, на полу, на тех самых сальных шкурах и линолеуме, одно прикосновение к которым вызывало отвращение. Даже сейчас мне неприятно думать о том, как много инородных тел попадало в нашу похлебку. Несмотря на зверский голод, иногда казалось, что мы не сможем ее проглотить. Но как только в пещере распространялся запах пищи, все сомнения отпадали, в том числе и у рубщика.
Все это неудобства морального свойства, но были и более важные недостатки, причинявшие физические страдания. Геологическим молотком и долотом не очень-то приятно орудовать даже в холодный день в Англии, каково же держать их в руках на сквозняке при температуре намного ниже нуля. Как только рука соскальзывала с брезентовой обшивки вокруг ручки долота, ее обжигало соприкосновение с железом, поэтому работать можно было только по несколько минут. Через полчаса рука с молотком деревенела от мороза - шерстяные рукавицы, насквозь просалившиеся, не защищали от холода, а меховые мы берегли и дома не надевали. Кроме того, в полумраке не всегда удавалось попасть молотком по долоту, а удар по пальцам - отнюдь не лучший способ восстановить кровообращение. Одним словом, рубка мяса относилась к самым неприятным обязанностям дневального, и любые усовершенствования в этой области сильно облегчили бы его участь.
Мы непрестанно ломали себе голову над тем, как оттаивать мясо иным путем. Предлагали, например, установить над огнем треножник, но тогда подвешенное к нему мясо обкуривалось бы дымом от печи, а это никому не нравилось, и предложение было отвергнуто. Более разумной казалась идея подвесить над огнем банку или коробку и в ней размораживать мясо небольшими порциями. Но где взять подходящую емкость? Тут, однако, очень кстати освободилась апрельская банка из-под сухарей, и мы решили воспользоваться ею. По указанию Кемпбелла связали из бамбуковых палок раму, к ней прикрепили банку в таком положении, что она находилась между печкой и дымоходом, но все же высоко над огнем. Конструкция оказалась вполне целесообразной, и мы с удовлетворением убедились, что после суточного пребывания в банке мясо смягчалось до консистенции сыра и легко резалось ножом, не хуже, чем сало. В <духовке>, как мы прозвали новое устройство, помещались, конечно, только небольшие куски мяса, что же касается более крупных, то их подвешивали рядом, около огня. По мере оттаивания обращенной к теплу стороны ее обрезали и поворачивали кусок другой стороной к огню.
Отныне в обязанности дневального входило следить за тем, чтобы духовка была заполнена мясом для следующего дня, а также подвешивать замерзшую тушку пингвина Адели. Из-за толстого перьевого покрова она оттаивала намного дольше мяса, поэтому над огнем обычно висело не меньше четырех птиц и дежурный ощипывал и разделывал наиболее податливую. До появления духовки мы расправлялись с пингвинами так же, как с мясом. Если вам хочется узнать, каких результатов мы достигали, положите в морозильную камеру утку в перьях, подержите ее там с неделю, чтобы она смерзлась в камень, а после этого попытайтесь ощипать и разрубить четырехфунтовым [1,81 кг] молотком и холодным большим долотом. Я не удивлюсь, если после обработки вам достанется несколько унций мяса, содержащего к тому же много примесей в виде костей и других несъедобных частей.
Духовка и новые печки существенно облегчили бремя обязанностей кока и дневального, которые исполняли все по очереди, разделившись на пары: Кемпбелл с Абботтом, Левик со мной, Дикасон с Браунингом. Таким образом, каждая пара дежурила раз в три дня. Чтобы дать наиболее полное представление о работе дневального, приведу выдержку из моего дневника:
<Нам так важно экономить керосин, что решили отстранить от пользования примусом всех, кроме Дикасона, бесспорно, нашего лучшего механика, на которого вполне можно положиться. Он чрезвычайно охотно возится с примусом, встает раньше всех, зажигает горелку и ставит на нее суп, подготовленный накануне дневальными. За несколько минут до закипания супа он будит очередного кока и дневального. Одевшись, один идет разузнать, какая сегодня погода, другой собирает кружки и готовится к раздаче завтрака.
Но вот суп готов, один дневальный черпаком разливает его по кружкам, расставленным на перевернутой крышке от котла, другой же светит ему зажженной лучиной и передает кружки владельцам. Завтрак обычно состоит из полутора кружек супа с мясом, при нормальных обстоятельствах мяса в нем - около полукружки. После еды дневальные, если нужно, заправляют и зажигают лампы для чтения. Затем влезают в спальные мешки и бездельничают до одиннадцати.
В одиннадцать часов тот дневальный, которому на этот раз выпало кочегарить, встает, отдирает от шкуры тюленя дневную норму сала, разводит огонь на костях и жире и на нем вытапливает столько жира, сколько, по его мнению, съест за день печка. За десять минут до окончания этой процедуры, по знаку "кочегара", его напарник выползает из пещеры и наполняет колпак от котла пресным льдом. Его перекладывают во внутренний котел и после вытапливания жира ставят на огонь. Когда лед превращается в воду, стрелка часов уже приближается к часу дня. По мере таяния льда объем его уменьшается, и дневальный дополняет котел по просьбе кока, который, занимаясь в это время салом и огнем, не может ничего касаться руками. Как только накапливается достаточно воды для вечернего какао или чая, котел снимают и на его место водружают суповой котел.
Тем временем дневальный принимается за чрезвычайно неприятную работу, единственную, для которой в нынешних наших улучшенных условиях требуются рукавицы. Соленый лед всегда адски холодный, наверное из-за содержащейся в нем рапы [85] и выделяемой влаги, имеющих температуру намного ниже нуля. Лед для готовки мы приносим с припая и храним в одной из ниш тамбура. Каждый день надо долотом или ножом нарубить продолговатыми кусками дюймовой [2,54 см] толщины льда на два кольцеобразных сосуда. Нелегкое это дело.
Далее мясо, заготовленное очередным дневальным еще накануне, кладут в суповой котел, заливают водой, оставшейся в кольцеобразном сосуде от приготовления завтрака на примусе, и добавляют туда соленого льда. Туда же идет мелко нарезанное сало. Теперь котел можно ставить на огонь, который разгорится как следует часам к двум дня. При теперешнем рационе в вечернем котле мясо занимает чуть больше половины емкости, а сало - одну четверть. Это очень мало, но больше мы не можем себе позволить.
Когда вечерний суп готов и остается лишь время от времени добавлять в него соленый лед, дневальный подготавливает тюленину для завтрашних двух трапез, ощипывает и разделывает очередного пингвина.
В утренний котел идут все до крошки съедобные части и потроха, почками сдабривают вечернее варево, сердце и печень прячут в наружный склад - для Дня середины зимы. Обработка пингвина занимает много времени, но к четырем она обычно заканчивается; к этому времени при хорошем огне поспевает и суп. После продолжительных споров и обсуждений мы пришли к выводу, что правильнее всего дать супу закипать в течение получаса, затем довести его до кипения и тут же раздавать. Продолжительное кипячение снижает питательность пищи, а поскольку продуктов у нас мало, мы хотим извлечь из них наибольшую пользу.
Суп подается между 4 и 4.30 вечера, и, разделавшись со своей порцией, Дикасон немедленно зажигает примус и ставит на конфорку котел с водой для какао и кольцеобразный сосуд с соленым льдом для утренней похлебки.
Дневальный выносит печь в тамбур, чтобы меньше было "смрада", закладывает в котел мясо и сало для завтрака, приносит куски мяса для оттаивания в духовке и подвешивает тушу пингвина близ очага. Кок соскребает со дна котла накипь от ворвани, а после раздачи какао выливает воду из кольцеобразного сосуда в котел. В довершение трудового дня он опять заправляет керосином лампы для чтения [86].
После обеда дневальный выносит из пещеры мусор, кости прячет в сугроб так, чтобы их было нетрудно отыскать в будущем году, если нам придется здесь зимовать еще раз, и тоже залезает в спальный мешок, испытывая чувство удовлетворения от проделанной за день работы. Пока что суп не причинял нам серьезных беспокойств, но надолго ли хватит нашего иммунитета - не знаю. В общем, дел для двоих достаточно (огонь требует постоянного внимания), и после двух дней, проведенных на боку, дежурство воспринимается как приятное разнообразие. Только в самом начале оно казалось мученичеством с единственным светлым пятном - обедом в конце, теперь же все изменилось, и мы с нетерпением ожидаем заветного дня. Дежурство бесспорно помогает скоротать время. А прежде мы так его боялись, оно наступало так быстро, что двухдневный интервал пролетал незамеченным. Но и теперь мы отмечаем время трехдневными периодами>.
Эти строки дают представление об обязанностях кока и дневального, но возникает естественный вопрос: чем же занимались остальные? Было у них дело или нет, зависело исключительно от погоды. На протяжении всей зимы ветры не давали заниматься наукой, если не считать случайных наблюдений, более того, как я уже говорил выше, редко удавалось даже просто пройтись для моциона. В немногочисленные погожие дни, когда можно было длительное время находиться вне дома, не опасаясь обморожений, мы старались обеспечить зимовку всем необходимым, но погода баловала нас так редко, что приходилось совершать выходы и в ненастье. Каждые несколько дней надо было приносить сухие тюленьи кости, морские водоросли, туши пингвинов из склада около припая, тюленину и сало из забросок, где мы хранили забитых животных. Грузы перетаскивали через огромные валуны, о которых я уже говорил, или несли на себе по ровному сверкающему припаю, по которому можно было передвигаться только с величайшей осторожностью, на негнущихся ногах, ощупывая перед каждым шагом почву и тщательно избегая каких-либо неровностей. Даже при незначительном уклоне было легко поскользнуться и упасть, подняться же с тяжеленной ношей на спине не так-то просто.
Наша летняя непродуваемая одежда к этому времени превратилась в клочья, а постоянное ползание на коленях при входе и выходе из пещеры отразилось на штанах самым пагубным образом. К тому же засаленная ткань не выдерживала ниток и поставленные заплаты тут же отрывались. Чаще всего обмораживаются конечности, если они ничем не защищены или защищены плохо, но теперь ветер проникал во все прорехи нашей ветрозащитной экипировки и на теле то и дело появлялись обморожения. Даже там, где одежда еще оставалась целой, она, будучи очень грязной, хуже прежнего спасала от холода. Сама по себе легкая, она настолько пропиталась жиром, что поставь ее - и она так и осталась бы стоять. Как мы ни скребли ее ножами, как ни терли пингвиньими шкурками - ничто не помогало.
Естественно, мы выходили только при крайней необходимости и дома тоже было очень холодно, поэтому большую часть времени приходилось проводить в спальных мешках. Мы не вылезали из них для завтрака - еду разносил по местам дневальный - и, поев, пребывали в том же положении до одиннадцати. Потом, если погода благоприятствовала нам, вставали, одевались и шли работать. Возвращались обычно около трех часов. В плохую погоду продолжали лежать в мешках, дремля или предаваясь своим мыслям до самого обеда. Только вечером завязывался общий разговор. Поразительным в этой зимней спячке было то, как легко, без малейших признаков внутреннего сопротивления или протеста, вся партия примирилась с бездеятельным прозябанием. По крайней мере четверо из нас - люди необычайно активные, в обычных условиях они ни минуты не сидят без дела, я же никогда не предполагал, что смогу чувствовать себя счастливым без чтения. Тем не менее на протяжении большей части этой бездеятельной жизни мы были безусловно счастливы, о чем свидетельствует в первую очередь наше безмятежное состояние. Я не только не страдал от отсутствия книг, но, помню, часто предпочитал лежать и отдаваться на волю своих мыслей, вместо того чтобы читать <Советы путешественникам> или <Ревю оф Ревюс>. Это, по-моему, несомненно доказывает, что человек может довольствоваться малым и что во многих случаях излишества цивилизации служат лишь удовлетворению ею же созданных потребностей. Не подумайте, что я берусь утверждать, будто кто-нибудь из нас хотел бы еще раз пережить такую зиму. Напротив, по моему глубокому убеждению, ее повторение убило бы или свело с ума большинство из нас. Я хочу только сказать, что в эту самую трудную для каждого из нас зиму удовольствия, которые мы испытывали, по остроте ощущений не уступали невзгодам. Нежданный кусок сахара или спокойный день после всех перипетий дежурства доставляли не меньше радости, чем мы получаем в обычной жизни от самых изысканных яств или увлекательных празднеств.
Очарование экспедиций в Антарктику в значительной мере складывается из сопутствующих им резких контрастов, ибо то, что сегодня представляется преисподней, завтра может обернуться царствием небесным. Это и есть одно из проявлений того неуловимого, что мы за неимением более точного выражения называем зовом Антарктики.

ГЛАВА XX
В ОСНОВНОМ О ЕДЕ
Страница из дневника. - Мясо императорского пингвина лучше тюленьего. - Капли с потолка пещеры образуют на спальных мешках сосульки. - Слишком жирные супы. - Предположения о судьбе корабля. - Пересушенные сухари обостряют чувство голода. - Десерт из лимонной кислоты. - Тоска по <чистой> пище. - Приправы к супам. - Печень, сердце, почки и мозг тюленя. - Тюлений мозг - изысканное лакомство. - Добавление водорослей к еде. - Аптечка служит кухне. - Таблетки имбиря и горчичный пластырь в похлебке. - Нежелательные приправы. - Едим мы мало, но у нас достаточно сил. - Постоянное недомогание Браунинга. - Его главная опора - веселый нрав. - Трещины в потолке пещеры. - На волосок от гибели: мы едва не задохнулись. - Вставляем в дымоход бамбуковый шест

Автор старался по возможности избежать в этой книге дневниковых записей, но, не прибегая к помощи выдержек из дневника, невозможно дать правдоподобное описание нашего быта, мыслей и чувств в той странной жизни, которую мы вели. Ничто, например, не даст такого верного представления о трудностях, с которыми нам приходилось бороться, и радостях, которыми мы наслаждались, как строки из моего дневника, написанные 7 мая:
<Еще лежа сегодня утром в мешке, мы услышали рев бури, а поднявшись, увидели, что нас засыпало снегом, как никогда прежде. За утро Дикасон и я прорыли туннель в снегу и таким образом удлинили крышу тамбура на шесть футов [1,83 м]. Дул настоящий ураган, но без снега. Левик и Браунинг убили трех императорских пингвинов, камбуз заполнился мясом и костями, что сильно затруднило работу дежурных - Кемпбелла и Абботта, тем более что тяга из дымохода плохая. Сегодня в супе было полно пингвиньего мяса и жира. Мясо всем понравилось, но суп получился слишком жирным и сразил некоторых, но меня бог миловал. Вообще-то жир императорского пингвина имеет очень нежный вкус. Утром Кемпбелл побаловал нас жареной грудинкой, и этот "бифштекс" из пингвинятины с кусочком сала сверху показался изысканным кушаньем после приевшихся всем похлебок. Я развлекаю товарищей тем, что читаю вслух мой дневник за прошлый год, и особое, хотя и мучительное, удовольствие им доставляют немногочисленные описания наших трапез на мысе Адэр, которые я сделал для того, чтобы наиболее полно отобразить наш быт. Мы все еще страдаем от однообразного питания, хотя в остальном примирились со своей судьбой.
В пещере теперь достаточно тепло, и, конечно, каждая пурга улучшает ее теплоизоляцию. Морской лед за заливом снова исчез, язык ледника Дригальского и морены покрыты толстыми сугробами, нас же снег достигает лишь изредка, при особенно сильных порывах ветра. Пару раз Дикасона и меня вихрь опрокинул, когда мы стояли у входа в тамбур>.
Улучшение теплоизоляции, а следовательно потепление внутри пещеры, имело свою оборотную сторону. Благодаря жару, подымавшемуся от печек, воздух у потолка пещеры прогревался до температуры выше нуля, и начинало капать на спальные мешки. Под воздействием холодной струи воздуха из двери капли замерзали и превращались в ледяные кристаллы, которыми обрастали снаружи спальники и все вещи. Это было неприятно, но длилось недолго: как только тяга становилась лучше, пещера охлаждалась. Мы решили, что, пожалуй, пусть лучше будет попрохладнее, лишь бы с потолка не капало. Впоследствии, когда приходилось заниматься швейными работами, мы осторожно регулировали температуру, в остальное же время похолодание до нескольких градусов ниже нуля замечал только дневальный [87].
Два дня мы варили супы с пингвиньим салом, но они оказались слишком жирными, и пришлось его остатки употребить для вытапливания горючего, в пищу же класть только тюлений жир. К этому времени почти все мы научились при каждом приеме пищи съедать изрядное количество жира, но супы, в которых растопленный жир заменял бульон, решительно не привились. Съев супа, сколько принимала душа, остаток его выливали в жирники, где он великолепно горел и давал более яркий свет, чем тюленье сало.
Запись в моем дневнике от 9 мая дает некоторое представление о том, как проходил день отдыха:
<Мы снова проводим день в спальном мешке - ветер дует с прежней силой. Кемпбелл и Левик много говорят о планах на будущее и о еде, мне же нравится почти все время просто лежать и думать о прошлом и не забивать себе голову мыслями о том, что нас ждет впереди. Поразительно, какое удовольствие доставляет ощущение тепла и покоя, несмотря на отсутствие связи с домом и с другими партиями. Иногда мы говорим о том, что если судовая партия находится на берегу в бухте Гранит или где-нибудь поблизости, она может прийти за нами в июне или начале июля. Я бы предпочел, чтобы судно пришло в феврале, но со всей командой на борту. Меня сводит с ума мысль о том, что все наши записи и собранные образцы могут пропасть. В пещере все по-старому, если не считать того, что капель стала действовать на нервы. Дикасон нашел сегодня в капюшоне спального мешка шестидюймовую [15,24 см] сосульку>.
Мы по-прежнему остро ощущали скудость мясного рациона, и наши мысли были в основном обращены к еде. Положение усугублялось тем, что начатая новая коробка сухарей оказалась на редкость маленькой, а сами сухари - пересушенными, и это обстоятельство было воспринято всеми как нешуточное огорчение. Увеличивать рацион мы не решались, а между тем сухари были существенно менее питательными, чем в предыдущие месяцы. Казалось бы, какой пустяк, сухари чуть подгорели! Конечно, это не может повлиять на физическое состояние партии. Зато сильно действует на моральный дух, о чем в какой-то мере свидетельствуют количество и тон упоминаний о сухарях в моем дневнике. Как я уже писал, хрустящие коричневые сухари слишком легко исчезали во рту. Из такого сухаря, как ни экономь, как ни старайся жевать поосторожнее, не сделаешь подобие завтрака - от сухаря то и дело отламываются большие крошки и от него ничего не остается, прежде чем ты успеваешь ощутить как следует его вкус.
Это было большим лишением, и мы кончали утреннюю еду, ощущая себя несправедливо обиженными и выражая свою обиду нелестными замечаниями по адресу тех, кто снабдил нас сухарями.
Но вот с рационом сахара и шоколада все обстояло пока что благополучно, и мы за много дней предвкушали наступление субботы и воскресенья. Маленькие лакомства и концерты, связанные с их раздачей, превращали каждый уик-энд в праздник. Тому, кто ел шоколад только у себя дома, не понять, что означали эти полторы унции [44,7 г] в неделю. Каждый кусочек держали во рту до тех пор, пока он постепенно не растворялся до конца, и прежде чем откусить следующий, выжидали несколько минут, наслаждаясь вкусом, вернее воспоминанием о вкусе шоколада. Практиковалось несколько способов поедания шоколада и сахара. При очень большом самообладании иногда удавалось сберечь до вечера часть сухаря и съесть с сахаром, а когда Левик извлек из аптечки таблетки имбиря и лимонной кислоты, то очень популярными стали различные смеси, например имбирь с сахаром или лимонад, состоящий из лимонной кислоты, сахара и горячей воды.
После того как пошла в ход лимонная кислота, чаепитие в понедельник фактически прекратилось и горячий сладкий лимонад почти полностью вытеснил вторичную воскресную заварку. Лимонная кислота оказалась единственным средством, начисто отбивавшим от воды привкус ворвани, поэтому один только лимонад имел вкус собственно лимонада - и ничего больше. И в пещере, и во внешнем тамбуре, напомню еще раз, освещение было плохое, в лед, растапливаемый для чая или какао, часто попадали то кусочки сала, то водоросли с пола - поди разбери в темноте. Когда же внезапно заглатываешь инородное тело, ощущение - во всяком случае у меня - такое же, как если бы в чашку с кофе попала пенка от молока. А что может быть отвратительнее, чем неожиданно для себя проглотить комок липких водорослей?
Бесспорно поэтому маленькие лакомства в виде одного сухаря, куска сахара, шоколада, таблетки лимонной кислоты и т.д. доставляли нам удовольствие главным образом своим <чистым> вкусом. Основная же еда - тюлений суп - казался смесью мяса, жира и грязи, иногда с добавлением заплесневелых водорослей, да и в самом деле был таким. Положить в рот что-нибудь чистое, а главное - без привкуса мяса, было особым наслаждением. Желание заглушить этот привкус становилось чем дальше, тем сильнее, и заставляло все время искать способы разнообразить питание. Тюленина в лучшем случае безвкусна, а в сочетании с жиром и копотью совершенно несъедобна. Сидя на половинном рационе, мы, разумеется, ели эти супы и даже радовались им, но, тем не менее, стремясь сделать их повкуснее, старались извлечь различные приправы из наших внутренних ресурсов. В первую очередь, естественно, обратились к тем же тюленям и пингвинам, хотя они имели тот недостаток, что все к ним относящееся имело постылый привкус. Мясо пингвина Адели стало обязательной частью утренних похлебок и очень их скрасило. После того как удалось убить четырех императорских пингвинов, их мясо целый месяц облагораживало супы и утром, и вечером. Тюленьими почками, печенью, сердцем удостаивали, к нашей великой радости, воскресную похлебку, пингвиньи же потроха откладывали для Дня середины зимы. Таким образом, некое разнообразие в рацион можно было внести, используя туши тюленей и пингвинов по-хозяйски, но я еще не сказал о главном деликатесе, получаемом из этого же источника: о тюленьих мозгах. Эти два слова воплощают основное гастрономическое достижение той зимы, которым мы обязаны Абботту. Как ни странно, ни в одной из предыдущих антарктических экспедиций мозги в пищу не употребляли, во всяком случае никто об этом не упоминает. Семнадцатого мая Абботт обронил, что тюленьи мозги могут быть не хуже бараньих. Я тут же отправился на припай, где лежали тела забитых тюленей, ледорубом снес одному макушку, долотом выбил замерзшие мозги, собрал куски в банку и отнес коку. Их тут же бросили в суп. Результат явился для нас откровением, и если мне доведется еще бывать на Крайнем Юге, я введу мозги в меню на правах дежурного блюда. Такого вкусного супа у нас еще не было, причем мозг напоминал не мясо, а размякший хлеб. Конечно, мне могут возразить, что у нас в то время был извращенный вкус. Спору нет, это так, но мы попробовали мозги несколько месяцев спустя, когда уже четыре недели жили в полном достатке, и по-прежнему нашли их вполне съедобными. Так появилась еще одна лакомая приправа. Тюленей у нас было двенадцать; мозгов одного хватало на один суп, то есть мы могли позволять себе такую роскошь не реже, чем раз в две недели.
Исчерпав все возможности тюленей и пингвинов, мы ринулись на поиски иных средств, которые внесли бы хоть какое-то разнообразие в меню. Больше всего нам хотелось, чтобы пища, пусть по-прежнему скудная, была свежей и вообще иной, и это желание мучило нас всю зиму, пока мы снова не вернулись к походному рациону. Уже давно мы пытались подбавлять в супы морские водоросли, но делали это крайне неохотно. Левик без конца твердил, что в один прекрасный день наберет ведро свежих водорослей, сварит и съест и таким образом испытает на себе их воздействие в большом количестве, но различные причины мешали ему поставить подобный опыт. Оставалось экспериментировать на старых засохших водорослях с берега, тех самых, на которых мы спали. То и дело кто-нибудь, испытывая особые муки голода, засовывал руку под брезент, выбирал кусочек водорослей попригляднее и клал себе в суп. Я не разрешал включать в общее меню эти доисторические травы, каждый клал себе в кружку, сколько мог осилить, на свой страх и риск. Но много не клал никто; меня, в частности, никогда не прельщали водоросли, которые, должно быть, пролежали на берегу, выше уровня воды, лет сто. Через них пролегали регулярные тюленьи и пингвиньи тропы, они отдавали одновременно плесенью и суслом, такой вкус имел бы бульон, сваренный из творений великих художников. Если снять их с полотна со стен Национальной галереи, бросить в огромный котел и кипятить семь недель, то полученный отвар, наверное, сильно смахивал бы вкусом на морские водоросли из Убежища Эванс.
Итак, аптечка Левика также не была забыта, и извлеченные из нее таблетки лимонной кислоты и имбиря явились существенным подспорьем. Имбирь был очень хорош в подслащенной воде - напиток получил название имбирного пива, - но в похлебке он терялся. Все попытки придать ей имбирем пикантность не увенчались успехом, вкус супа не изменился, и мы несколько дней горько оплакивали шесть напрасно потраченных таблеток. Тут Левик вытащил на свет божий таблетки лимонного сока, взятые им годом раньше из хижины Шеклтона на мысе Ройдс, и они оказались великолепной приправой, но мы вскоре решили приберечь их для лыжного похода, так как они хорошо утоляют жажду.
Однажды Левик проговорился, что у него есть с собой горчичный пластырь, и при слове <горчичный> наши рты моментально наполнились слюной. Прошло, однако, несколько дней, прежде чем удалось уговорить Левика расстаться с одним пластырем. Кок бросил его в котел с супом и дал ему как следует прокипеть. В это время одержимые бесом экономии, подкладку пластыря мы выловили из супа и тщательно высушили, чтобы утром использовать для разжигания огня. Затем все чинно расселись и, глотая слюнки, с нетерпением стали ждать раздачи еды, но тем большее испытали разочарование. Горчицы было слишком мало, чтобы она могла хоть что-то изменить в супе, от нее остался только привкус льняного семени. Но и это было хоть какой-то переменой, а значит, не так уж и плохо.
Этим исчерпывается перечень <специй>, которые мы по доброй воле клали в общий котел. Но пищу приходилось готовить в трудных условиях, из-за тусклого света в пещере и тамбуре в суп часто попадали совсем нежелательные приправы. Имей я склонность к рассказам об ужасах, я мог бы поведать о многих супах, также вошедших в историю экспедиции, но по причинам противоположного свойства. Время от времени, когда с обедом случалось что-нибудь забавное или неприятное, я отмечал это в дневнике и раз-другой заканчивал описание дня сообщением об инородных телах в котле, из-за которых на голову дежурного сыпались проклятия, но которые одновременно умножали собой число смешных происшествий, запомнившихся в этом году, столь богатом приключениями. Но, что бы там ни было, в моей памяти остался лишь один случай, когда весь суп вылили обратно в котел, хотя, думаю, назавтра он был подан на завтрак и съеден без особых возражений. В те дни многие из нас вспоминали дни детства. Когда кусок сала, не съеденный за обедом, торжественно подавался на следующий день в качестве главного блюда - и только попробуй его тогда не съесть!
Какое важное место занимала еда в наших мыслях и наяву, и во сне, видно из того, как часто в моем дневнике встречаются такие замечания: <Мы все еще страдаем от недостатка соли. Сегодня "шоколадная" среда, а эта выдача неизменно приводит всех участников партии в радужное настроение. Мы по-прежнему много говорим, думаем и грезим о еде. Нового рациона явно не хватает>. <Хорошо, что у нас мало света: всюду, особенно на полу, столько грязи, что для душевного спокойствия лучше ее не видеть. Удивительно, что мы еще не заболели. Ворвань и сажа въелись во все вещи, даже руки не удается отмыть. У дневального руки несколько раз на день становятся совершенно черными и только при рубке мяса для супа постепенно приобретают свой естественный цвет, что наводит на весьма грустные размышления>.
Несмотря на все изъяны питания и полное отсутствие движения, мы, как ни странно, чувствовали себя вполне прилично. Мне представляется, что тому причиной был ограниченный мясной рацион. При нормальном питании, в условиях режима полудремы, не имея физической нагрузки, мы бы, конечно, не сохранили хорошей формы - иного объяснения благополучного физического состояния партии я не вижу [88]. В тех редких случаях, когда мы покидали пещеру, у нас всегда хватало сил на тяжелую работу - перетаскивание камней по сильно пересеченной местности, например. Единственным исключением был Браунинг. Его организм никак не желал примириться с морской водой и восставал даже против супа из тюленины на пресной воде. Состояние Браунинга вызывало серьезную тревогу, и если бы не заботы Левика, вряд ли он пережил бы зиму.
И все же больше всего его поддерживала неизменная врожденная веселость. В этом смысле он был опорой партии, так как владел неисчерпаемым запасом анекдотов и забавных происшествий и не лез в карман за острым словцом. До поступления во флот он жил на ферме в Вест-Кантри и мог часами развлекать нас рассказами о жизни в Девоншире. Я думаю, мы все были на высоте положения в эти долгие зимние месяцы, но, может быть, Браунинг держался лучше всех.
Во второй половине мая мы начали опасаться за крышу. Время от времени из глубин снежных сугробов доносились таинственные взрывы, и на потолке пещеры образовались в разных направлениях глубокие трещины. Я больше всего боялся, как бы не возникли четыре пересекающиеся трещины, которые обрушат потолок нам на голову. Двадцать второго мая загадочные звуки были слышны особенно явственно, и запись в моем дневнике за этот день гласит:
<По-прежнему держится сильный ветер, но на этот раз он повернул к югу, а потому сопровождается повышением температуры и облачностью. Поднялись только дежурные, остальные провели день лежа. Не могу сказать, что он доставил мне удовольствие, все время в пещере стоял невыносимый чад, от которого у меня воспалились глаза. Суп же опять переварился, его содержимое превратилось в лохмотья. Боюсь, что у меня нарушено кровообращение в пальцах левой ноги (кроме большого), а соответственно и во всей ноге, ибо они то мертвеют и становятся бесчувственными, то горят огнем, причиняя невыносимую боль. Вчера и сегодня нас беспокоят непрестанные очереди выстрелов в глубине сугроба. Такие звуки раздавались постоянно вскоре после нашего вселения в пещеру, но вот уже недели три как прекратились, и теперешняя канонада вызывает у всех недоумение. Сегодня на обед был суп из мозгов, очень ароматный, но думаю, что все питательные вещества из него выварились. Как ни странно, мы вполне удовлетворены тем, что день за днем лежим в мешках, не имея физической нагрузки, иногда даже не вставая по два-три дня. Но когда выходим наружу, никакой слабости не ощущаем>.
Запись от 28-го свидетельствует о том, что мы продолжали совершенствовать наше домашнее хозяйство.
<Последнее нововведение заключается в том, что дурно пахнувший мешок для мяса заменили металлической обшивкой ящика из-под какао. Кроме того, решили следить за тем, чтобы нарубленное мясо использовалось не позднее следующего дня, - тогда оно не успевает испортиться. Досадно, конечно, что в таком холодном климате приходится заботиться о том, как бы мясо не протухло, но что поделаешь! Кемпбелл сегодня еще болен, но Браунингу, по-видимому, стало лучше. Остальные вполне здоровы и даже полны сил, когда выходят наружу работать, впрочем, это бывает весьма редко, как видно из моего дневника. Мне кажется, недостаточное питание вполне соответствует неподвижному образу жизни, благодаря этому мы сохраняем хорошее настроение и жизнерадостность. И да продлятся они как можно дольше!>.
Двадцать пятого мая случилось весьма неприятное происшествие - мы чуть было не задохнулись. Предоставляю слово опять моему дневнику, который я тогда исправно вел:
<Продолжается западный ветер с сильным снегопадом, нас весь день заносит снегом. Сегодня в полдень из-за распространившегося в пещере смрада пришлось погасить жировые печки - забитый снегом дымоход не тянул. Дикасон водрузил котел с супом на примус, и последний быстро сожрал остатки кислорода. Прежде всего потухли лампы для чтения и, как мы ни старались, не зажигались от лучины, да и сама лучина потухла и не вспыхнула при соприкосновении с примусной горелкой. Погас и примус, и его не удавалось заново зажечь, так как не горели спички. Открыли дымоход, вход в тамбур, Кемпбелл вставил в него ледоруб, и, почувствовав приток свежего воздуха, все вздохнули с облегчением. После этого все наладилось и вошло в обычную колею, но у всех разболелась голова, однако не из-за сильного чада, как нам тогда казалось, а скорее из-за недостатка кислорода. Мы вроде бы научились противостоять даже самым злонамеренным выпадам погоды, и вдруг - вот досада! - новая непредвиденная опасность, но мы благодарили судьбу за то, что это не случилось ночью, когда все могли задохнуться в спальных мешках. Я думаю, что толстый слой льда, наросший на внутренней стороне снежной крыши, закупорил вентиляцию. После обеда Кемпбелл и Абботт расчистили сугроб перед входом в тамбур и воткнули в дымоход флагшток>.
Отныне в дымоходе всегда торчал этот бамбуковый шест, с помощью которого можно было очистить его от снега. Мы чувствовали себя спокойнее, но ведь, как известно, ничто не дается даром. Под действием огня входное отверстие дымохода сильно расширилось, и кляп из пингвиньей шкурки уже не закрывал его так плотно, как прежде. Пришлось для этой цели пользоваться мешком из-под пеммикана, набитым обрывками шкур и водорослями, очень жирным и тяжелым, он тянул фунтов на двадцать [9,1 кг]. Дневальный, погасив огонь, запихивал этот сальный тюк как можно дальше в дымоход и поддерживал его в таком положении руками или бамбуковым флагштоком, пока тот не примерзал. Время от времени мешок падал дневальному на лицо или в печь, доводя его до полного отчаяния. Этот поединок разыгрывался каждый вечер к удовольствию зрителей, отравляемому, впрочем, мыслью, что если не завтра, так послезавтра настанет их черед. <Затыкание дымохода> навсегда осталось для нас образцом истинно антарктической доблести. Это занятие, хотя и очень неприятное, неизменно всех забавляло и давало пищу для шуток, над которыми весело смеялись пятеро участников партии. Соотношение пять к одному было верным залогом веселого настроения в партии. Над своими собственными неприятностями хочется смеяться спустя день, а то и два, но мы не упускали случая посмеяться над другими и давно усвоили ту истину, что давать окружающим повод для смеха почти так же приятно, как смеяться над шуткой самим.

ГЛАВА XXI
В РАЗГАР ЗИМЫ
Эксперимент Левика. - Пение хором играет все более важную роль в нашей жизни. - Взаимосвязь запаха и звука. - Ассоциативное воспоминание: партия за обедом. - Песни и память. - Отсутствие льда на море. - Бамбуковые носилки. - Печь <Комплекс>. - Ботинки разваливаются. - Сновидение. - Описание недели из моего дневника. - Зубочистки. - Споры. - Экономия керосина. - Тюленья шкура - тоже неплохое топливо

Наш скудный стол казался Левику недостаточно аскетическим, и в конце мая он объявил, что хочет произвести опыт: просидеть целую неделю на одном мясе, а полагающиеся ему сухари, шоколад и сахар откладывать и на седьмой день устроить пир горой. У него хватило самообладания исполнить свое намерение, и жалость, которую мы испытывали к нему во все дни его добровольного поста, уступила место зависти при виде того, как он в конце эксперимента смаковал лакомства. Этого было достаточно, чтобы почти (но все же не совсем) склонить нас последовать его примеру. Сны о еде являлись нам все более настойчиво, теперь каждый грезил о каком-нибудь своем любимом кушании. Двадцать восьмого мая я записал в дневнике, что Кемпбелл и Левик мечтают о бисквитном торте с кремом, <я же изо всех лакомств отдаю предпочтение традиционному сухарному пудингу с патокой, какой нам давали в школе>. После возвращения из Антарктики, куда бы я ни приезжал, я отыскиваю такой пудинг. Интересно, объедаются ли так же мои товарищи кремовыми тортами? Во всяком случае теперь, когда я разгласил их сокровенное желание, они уже никогда не испытают недостатка в этом кушании.
Запас тем для разговоров давно был исчерпан, мы все чаще стали повторяться. Само собой получилось так, что время коротали за хоровым пением, и тут у Браунинга и у меня бесспорно не было равных благодаря хорошей памяти и способности заменять забытые слова другими. Как я уже сообщал, мало кто из нас обладал голосом или мало-мальски приличным слухом, и я в последнюю очередь, но слова песен помнил прекрасно. В дни наших дежурств с Левиком мы с ним распевали не меньше двух часов кряду, пока варился суп. Хор с каждым днем звучал все увереннее, но избитый репертуар вскоре всем наскучил и пришлось напрячь свои мыслительные способности в поисках новых стихов. Мы так в этом преуспели, что песни разрастались не по дням, а по часам, особенно одна, которая включала множество детских прибауток и обрывков знакомых мелодий и доходила до тридцати - сорока куплетов. Случись поблизости прохожие, они в любое время дня и вечера могли бы услышать, как участники партии во всю силу своих глоток сообщают такие интересные факты, как, например,

Доктор Фостер отправился в Глостер
и в самый дождь угодил,
Воинственным кличем приветствуя свободу.
Но путь был опасен, и шлепнулся в грязь он
и больше туда не ходил,
Воинственным кличем приветствуя свободу.

Некоторое время тому назад мне посчастливилось прочитать статью Редьярда Киплинга в <Джиогрэфикэл мэгэзин>, где он пишет, что запахи вызывают ассоциации с определенными этапами путешествия. Я согласен с ним - некоторые запахи всегда будут вызывать в моем воображении Антарктику, например запах спирта при разжигании примуса или горячего жира, пролившегося на огонь, но для меня запах связан скорее со звуком, чем с определенным местом. Когда в апреле прошлого года я выехал с клубом Седжвика на холмы Уэллса и мы там снова перепели многие любимые песни, которые распевали в <иглу>, две из них - <Боевой клич свободы> и <Старый король Коль> - живо напомнили мне соблазнительный запах готового супа, и я почувствовал прямо тоску по старому жилищу. Стоило мне закрыть глаза - и я возвращался на два года назад, а перед моим мысленным взором вставала закопченная и засаленная черная пещера, с проблесками снега и льда на омытых капелью стенах близ огня. Сквозь густой дым, подымающийся над жировой печкой, еле видна неуклюжая почерневшая духовка на тонких журавлиных ногах - бамбуковых палках, с которых свисают пингвиньи туши, тюленья голова, огромные куски красного мяса. Около огня хлопочет Левик и мешает в котле тонкой бамбуковой мешалкой, и по мере того как он ее проворачивает в супе, по пещере разносится обольстительнейший запах. Рядом на корточках сижу я, руки мои так одеревенели от холода на сквозняке, что мне не отличить - рублю я мясо или собственные пальцы. На них и в самом деле несколько порезов, которые перестанут кровоточить не раньше, чем через час, когда я согрею руки на первой кружке с супом. Но такие пустяки нас уже не беспокоят: кровь лишь сделает сегодняшнюю похлебку более питательной, а повязку накладывают только при особенно сильных порезах. Мы поддерживаем огонь и рубим мясо, почти не отвлекаясь на разговоры. За нами лежат в спальных мешках остальные четверо - в полумраке пещеры они напоминают больших мохнатых гусениц. Рано или поздно из какого-нибудь мешка раздается предложение спеть. Обычно я запеваю, а все подхватывают хором, который чуть ли не обрушивает крышу. Затем следует коронный номер Левика, <Старый король Коль>, исполняемый в быстром темпе в надежде, что кто-нибудь ошибется, но мы уже знаем песню назубок и редко кто попадает впросак. Даже последний куплет поем правильно, начиная со слов: <"Чего изволите потом?" - полковник вопросил>, благополучно воспроизводим мудрые высказывания майора, капитана, адъютанта, младшего офицера, сержанта, барабанщика и последнюю строку, принадлежащую трубачу: <Видл, видл, видл, вей, нет людей нас веселей> и т.д. Далее в нашем репертуаре - <Кто убил петуха Робина>, за ней - <Боевой клич свободы>, а под конец, если огонь горит хорошо, Левика обычно удается упросить спеть песню собственного сочинения, на местные темы, о супе с ворванью и <духовке>, увековечившую одно из немногих неприятных происшествий.

Все, что в духовке напеклось, упало на голову мне;
Пожалуй, остальным пришлось не слаще - вот оно, в огне,
То, что они так стерегли, - ведь уж пошел тот милый дух,
Когда раздался страшный трах! ба-бах! и бух!

В тот день погибла пинта [568 мл] супа, но, как всегда, неприятность забылась, а комическая сторона случившегося осела в памяти.
Подобные воспоминания, вызываемые словами песни, бередят душу, потому что усиливают желание вернуться и попытать счастья в тех же условиях. И каждая песня напоминает свое, начиная от матросских куплетов, в которых слышится скрип талей, и кончая известным гимном, чья мелодия в Антарктике переносила меня в гостиную с дубовыми панелями в маленьком городке в Глостершире.
Как видно из записи, сделанной в моем дневнике в последний день месяца, мы начали понимать, что, может статься, застрянем здесь до тех пор, пока не будет достаточно света для санного похода через ледник Дригальского.
Непрекращающийся ветер никак не давал устояться морскому льду, и 31 мая я записал: <Море свободно ото льда, он остался только в маленьких бухточках. Мы решили в скором времени двинуться в путь, даже если до июля нас не снимут. Но возникают серьезные опасения - не дуют ли ветры здесь всегда, не походит ли наше нынешнее место жительства в этом отношении на мыс Крозир, где лед очень редко удерживается на продолжительное время?>
В: таком случае нам безусловно пришлось бы задержаться до сентября: чтобы пройти около 20 миль [32,2 км] по незнакомому леднику, требуется хорошее освещение и мало-мальски приемлемые температуры.
В этот день в пещере царило необычайное оживление, так как Браунинг и Дикасон мастерили трое носилок из бамбуковых палок, которые они веревками скрепляли в виде прямоугольника, а к нему приделывали лямки из брезентовых петель, заготовленных еще на мысе Адэр, или из ненужных тряпок. Носилки, по общему мнению, были очень нужны для переноски грузов из различных складов, и было решено обеспечить ими всех участников партии для предстоящего похода к мысу Эванс на тот случай, если придется бросить сани. Левик в это время разрабатывал новую конструкцию печки, которую он делал по образцу имеющихся печей из жестяной банки для керосина, а я чинил свои ветрозащитные штаны, которые - увы! больше не защищали ни от ветра, ни от чего иного. Даже в тихую погоду в них гулял ветер. Как и вся наша одежда, они пропитались ворванью и чуть что рвались.
Июнь начался обычным жизнерадостным ветерком, но вечная тьма ощущалась меньше благодаря яркой луне. Печь <Комплекс>, как Левик назвал свою новую игрушку, в первый день испытаний вела себя примерно, ее пламя равномерно охватывало котел и давало много тепла. Вообще теперь мы уже могли готовить пищу более или менее своевременно, так как каждый кочегар научился управлять огнем, а не быть, как прежде, рабом его капризов. Главным новшеством в печи <Комплекс> явился ряд отверстий, просверленных в стенке банки для свободного доступа воздуха к огню. Превосходная идея, но, к сожалению, из-за того, что дырки были проделаны слишком низко, торжество изобретателя оказалось недолговечным.
Несколько дней спустя, вернувшись с работы в пещеру, мы обнаружили в тамбуре разбитую и смятую жестянку. При ближайшем рассмотрении увидели, что это <Комплекс>, дальнейшее же расследование показало, что печь весь день страшно дымила и наградила дневальных воспалением глаз. Ее официально предали анафеме и выкинули, а суп сварили на печи старой конструкции <Симплекс>. Изобретатель <Комплекса>, не удовлетворенный принятым решением, заподозрил подвох со стороны конкурирующей фирмы, но на следующий день неблагодарная печь и его вывела из строя, так что он был в состоянии лишь сидеть и тереть глаза, в то время как я поддерживал огонь. Так <Комплекс> навсегда исчез из пещеры и занял подобающее ему место на свалке. В этот день консерваторы бурно выражали свое торжество, хотя в основе <Комплекса> несомненно лежал верный принцип, ошибочным было только исполнение.
Теперь круглые сутки стояла такая темень, что переносить тяжелые грузы с берега, пробираясь между огромными валунами, было небезопасно. Приходилось совершать эти прогулки в те немногие дни, когда ярко светила луна, при любой погоде. Можно было подумать, что ветер - существо одушевленное, с явно выраженной неприязнью к людям. Как только на небе появлялась луна, резко холодало и сила ветра увеличивалась. Поэтому походы на склады доставили нам немало горьких минут, но иного выхода не было. Продукты надо было приносить, и, кроме нас, никто не мог этого сделать. Наша одежда превратилась в лохмотья, единственная у каждого пара кожаной обуви разваливалась прямо на ногах, но как только дневальный объявлял, что снаружи достаточно светло, рабочая партия немедленно выходила за припасами и складывала их около пещеры наготове в предвидении следующего темного периода. Ноги замерзали, как только ты выходил из тепла пещеры на мороз. Ветер проникал во все дыры, обжигал пальцы, пятки, подъем, смерзшиеся ботинки срывали куски кожи с ног, на моих, во всяком случае, всегда были натертости. Именно это убедило нас в том, что мы становимся все менее чувствительны к различным невзгодам. <Никогда не замечаем таких мелочей, как стертая пятка или отмороженные пальцы, разве что в минуты безделья>.
Шестого июня меня посетило самое интересное, наверное, за всю зиму сновидение. Так много всего было в нем намешано, так близко оно касалось наших разговоров и дум, что я воспроизвел его в своем дневнике:
<Я нахожусь на борту небольшого судна, стоящего на якоре поблизости от места, название которого, "Мальта", выведено большими буквами. На самом же деле Мальта - это небольшой бугорок посередине крикетного поля в Тьюксбари. Капитан корабля - это был Кемпбелл - объясняет, что быка, привязанного к якорной цепи, прислали мальтийцы и что они каждый день будут присылать по быку. В это время к Кемпбеллу подходит матрос и, спросив у капитана разрешения обратиться к нему, говорит, что из-за лентяя Пегготи он отстоял в ночную вахту восемь часов вместо четырех. Тут мы замечаем у ворот поля четырех наших людей, которые размахивают руками, стараясь привлечь к себе внимание. Кемпбелл немедленно берет бинокль и отправляется к ним, я же задерживаюсь, чтобы посоветовать жалобщику уйти подобру-поздорову, потому что Пегготи не пошел с нами в Австралию, а находится в Ярмуте, но я, мол, обязательно расскажу ему о жалобе. Затем я присоединяюсь к Кемпбеллу, который не спускает глаз с другой стороны поля и грозит небу кулаком. Я беру у Кемпбелла бинокль и вижу "Терра-Нову", разбитую вдребезги, с поломанной кормой, с единственной уцелевшей мачтой. В подъехавший экипаж как раз садится последний из команды, еще остававшийся на борту. Мы следуем за экипажем и вскоре приходим к большому лайнеру на речушке Свилгейт, на палубе которого много пассажиров с пострадавшего судна. Некоторых я знаю. Только я с ними поздоровался и хотел представить им Кемпбелла, как к нему подбегают и просят опознать труп в трюме. Он спускается вниз, а я начинаю было рассказывать, как мы зимовали в Убежище Эванс, но в этот миг просыпаюсь>.
Читатель может возразить, что мой сон не имеет ничего общего с рассказом о зиме, но подобные сновидения занимали в то время важное место в нашей жизни, не будет даже преувеличением сказать, что у нас были две жизни, не зависимые одна от другой. Кроме того, сон интересен тем, что в нем звучат две главные темы: желание наесться досыта и опасения за судьбу <Терра-Новы>. В остальном он отражает воздействие наших последних разговоров о флоте и флотской дисциплине и чтения вслух Диккенса, перенесенного в места моей юности.
Погода в июне была еще хуже, чем в остальные месяцы, если только это возможно, но она не могла повлиять на наше настроение, которое поднималось по мере приближения дня зимнего солнцестояния. Наш быт сейчас настолько улучшился, что после всего пережитого казался чуть ли не идеальным. Каждый без страха ждал того дня, когда настанет его черед дежурить, и вечера, по-прежнему веселые, уже не были единственными светлыми пятнами в нашей жизни. О ней странички из моего дневника расскажут, наверное, более достоверно, чем написанные впоследствии строки:
<11 июня 1912 г. - Сегодня утром небо ясное, дует западный ветер. Во второй половине дня небо затянуло облаками. Все лежим, кроме Абботта, который полчаса выгребал снег из тамбура. Супы сегодня были превосходные, несмотря на отчетливый привкус пингвиньего гуано. Боюсь, что, потроша птицу к сегодняшнему дню, я из соображений экономии выкинул слишком мало. В результате у Кемпбелла, Абботта и Браунинга очередной приступ обычного их недомогания, на сей раз серьезный. Браунинг, кажется, начинает свыкаться с соленой водой, что нас чрезвычайно радует, ибо если он и дальше будет страдать от нее, это может иметь для него плохие последствия, и даже жизнерадостный характер не спасет его от последующей депрессии.
Сегодня был самый свободный за все время день, и я перечитал, уже в четвертый или пятый раз, некоторые из моих писем. Это помогает скоротать время, хорошо, что они у меня есть. Вечером я выдам четыре куска сахара сверх нормы, кроме того, мы получим четыре таблетки лимонной кислоты, а значит, немного улучшим вторичный чай, который обычно пьем. Он, конечно, будет не настолько крепким, чтобы заглушить вкус лимона.
12 июня 1912 г. - Западный ветер средней силы. Облачно, но облака стоят довольно высоко и имеют неопределенную форму. Небольшое полярное сияние, вытянувшееся дугой с севера на запад. Море свободно ото льда, сколько хватает глаз при теперешнем плохом освещении - оно всюду черное. У нас иссякли запасы морского льда и пингвиньего мяса, пришлось их пополнять невзирая на погоду. Браунинг и Дикасон два раза сходили за льдом, а Левик и я принесли десять пингвинов из дальнего склада. Трудность таких походов во мраке в том, что одеревеневшие от холода ноги не ощущают неровностей почвы, несмотря на все предосторожности мы несколько раз падали, прежде чем добрались до склада, что, естественно, не улучшает настроения. Ветер был сильный, но менее холодный, чем обычно.
Возвратившись, я передал несколько тушек пингвинов Кемпбеллу, чтобы он повесил их оттаивать над огнем, и отправился с Браунингом к самому крупному из забитых тюленей за костями. С непривычки мы как следует попотели от физического напряжения и почувствовали голод еще острее, если это возможно. Мне кажется, он с каждым днем усиливается. То ли от угара, то ли от курения чайного листа и древесной лучины мы все страдаем бронхитом в легкой форме, тяжело дышим, говорим басом. В той или иной степени бронхит затронул всех, и забавно слышать немелодичные звуки, вырывающиеся из хриплых глоток, когда лежишь в темноте после того, как потушат лампы на ночь. Трудно себе представить такой полный мрак! Я хриплю меньше остальных, а потому склонен считать заболевание результатом курения.
13 июня 1912 г. - По-прежнему дует западный ветер. Ясно. Мы с Левиком дежурили. День прошел успешно. Очень замерзли пальцы. Поэтому кончаю.
14 июня 1912 г. - Сила ветра уменьшилась вполовину. Ясно, светят звезды. Еще один день проведен в спальном мешке. Смрада намного больше обычного. Обсуждали, кому выйти из пещеры и прочистить дымоход, а попутно срезать в тамбуре свисающий с потолка кусок тюленьей шкуры, который составляет извечную угрозу глазам и носам выходящих и вызывает град проклятий, как ничто другое. Я забыл упомянуть еще один важный предмет нашего снаряжения - зубочистку. Кемпбелл единственный в партии является на сегодняшний день счастливым обладателем зубной щетки, отнюдь не лишней при нашем питании, от которого кусочки мяса застревают между зубами. Тем не менее мы умудряемся поддерживать их в хорошем состоянии, не худшем, чем дома, благодаря тому что осторожно удаляем остатки пищи бамбуковыми зубочистками и трем зубы мягкой древесиной. Ее источником служит деревянная обшивка ящиков с шоколадом Фрая. Отламываемые щепочки надо сначала намочить и пожевать для придания им мягкости. После этого они исполняют роль зубной щетки не хуже, чем она сама, даже лучше. А твердые сухари не дают деснам слабеть. Мне кажется, что я мечтаю о хорошей ванне и чистом белье не меньше, чем о завтраке из хлеба с маслом и джемом, а это говорит о многом. Сегодня утром закончили еще одну банку с керосином. Мы можем быть довольны - он расходуется экономно, его уходит все меньше и меньше, недаром Дикасон следит за примусом, как наседка за цыплятами. Сейчас все занимаются починкой личных вещей, а после них примутся за палатки. День после дежурства - самый приятный из всех, ты чувствуешь, что заслужил право с утра до вечера валяться в постели.
Сегодня у нас не прекращаются дебаты. Сначала Левик и я спорили о шоколадном рационе и о том, сколько шоколада осталось на мысе Адэр. Затем горячо обсуждался вопрос, какая участь ждала бы фруктовый торт из запасов экспедиции в весеннем санном походе, замерз бы он или нет. После этого Кемпбелл и Левик дважды схватились не на жизнь, а на смерть по животрепещущим проблемам национальной этики и имперской политики. В завершение разгорелась трехсторонняя дискуссия о том, как наиболее эффективно и экономно распорядиться тем единственным сухарем, который нам выдавался на день. У каждого был свой испытанный метод: Кемпбелл съедал сухарь за завтраком, Левик - часть за завтраком, остальное - с обоими супами, я же одну половину уничтожал в полдень или чуть раньше, когда голод становился невыносимым, а другую - в обед.
15 июня 1912 г. - Слабый западно-юго-западный ветер. Сильная облачность. Еще один день проводим лежа: снаружи темно, хоть глаз выколи, а продуктов хватит еще на восемь-десять дней.
16 июня 1912 г. - Снова юго-западный буран. Ночью ветер достиг ураганной силы, но к вечеру спал до девяти - десяти баллов. Ясно, если не считать нескольких гряд облаков на юге. Весь день все лежат. Левик и я дежурим, снова успешно. Два наших последних нововведения касаются керосина. В качестве резервуара керосиновой лампы мы прежде использовали в перевернутом виде верх банки из-под керосина, нижняя часть которой ушла на изготовление печи "Симплекс". Это было весьма неудобно - ручка и отверстие от пробки мешали лампе стоять, она то и дело переворачивалась. Теперь мы укоротили на полдюйма [1,27 см] только что опорожненную банку, и она стала прекрасным резервуаром. Крышка же пригодится для мусора.
Второе новшество предложил я, после того как Абботт перевернул одну из ламп для чтения и пролил драгоценный керосин. Произошло это в тамбуре, что в последнее время случалось довольно часто: не так-то это просто - ползти на четвереньках с лампой в руке. Мы сделали для тамбура специальный жирник, на три четверти заполненный ворванью и отходами от нее, так что впредь даже при авариях потери керосина будут невелики.
Вчера вечером мы не пели, а с удовольствием разговаривали о подготовке к весеннему санному переходу. Время пройдет быстро: на этой неделе уже День середины зимы, затем следуют один за другим три или четыре дня рождения.
17 июня 1912 г. - Слабый западный ветер. Сплошная облачность со снегопадом. Слабая метель. Вчера Левик несколько часов поддерживал огонь, подкладывая в него полоски тюленьей шкуры размером два дюйма на девять [5,08х22,86 см] вместе с шерстью, лишь слегка подскобленные с изнанки ножом. Они горели превосходно, с точки зрения экономии это очень важное открытие.
Вчера вечером состоялось традиционное воскресное чтение. Читали на сей раз главу 11 "Деяний апостолов", записи из моего дневника о походе в бухту Кресчент и описание юности Стивенсона. Все три фрагмента необычайно интересны. Концерт, как всегда, прошел с большим успехом; среди прочего исполнили Благодарственную молитву с начала и до конца без единой запинки. В нашем репертуаре большой запас псалмов, и вчера мы распевали до поздней ночи. Это большая удача, ведь никто из нас не может похвастать хорошим сном. После вечернего супа обычно немного клонит ко сну, но вечером просыпаешься и снова засыпаешь уже рано утром и спишь до шести или семи часов утра, то есть до официального подъема. Досыпаем между 9 и 11 часами утра. Утренний сон сокращает день, а спишь ты утром или нет - ночью все равно трудно заснуть. Днем в спальном мешке делать нечего, тем более что мы стараемся читать поменьше: от постоянного смрада воспаляются глаза, веки настолько тяжелеют, что, опускаясь на глазное яблоко, причиняют резкую боль. Сейчас мы, можно сказать, достигли автаркии, под нашей крышей имеется все необходимое, никакая буря не страшна - мы можем ее пересидеть в тепле. В плохую погоду пределы пещеры приходится покидать лишь для того, чтобы вынести мусор на свалку, это мы делаем ежедневно, да осмотреть и наладить дымоход. Ветер частенько сдвигает образующие его снежные блоки, одни выталкивает в сторону, другие ставит дыбом, а сам проникает внутрь и поднимает невыносимый чад. Если бы не это, даже дневальному незачем было бы выходить из тамбура, защищенного так хорошо, что вчера, когда отверстие дымохода забивали кляпом на ночь, пламя лампы у входа даже не колебалось от ветра>.
Это типичное для моего дневника описание недели из жизни партии в лишенные событий зимние месяцы дает верное представление о нашем быте, о возникавших трудностях, о том, как мы постепенно учились их преодолевать, Период депрессии, охватившей партию в конце февраля, сменился непоколебимым оптимизмом, который, усиливаясь, стал нашей главной опорой. По мере того как мы справлялись с разными жизненными невзгодами, в нас крепло убеждение, что мы выдержим, хотя имевшегося в запасе мяса и при половинном рационе могло хватить только до конца июля.

ГЛАВА XXII
ВТОРОЙ ДЕНЬ СЕРЕДИНЫ ЗИМЫ В АНТАРКТИКЕ
Рацион в День середины зимы. - Торжество прошло лучше, чем в прошлом году. - Несчастный случай. - Морской юмор. - Муки голода. - <Умывание по Браунингу> и другие способы. - Соленое сало не имеет успеха. - Новые тревоги из-за плохой вентиляции. - Ночная вахта. - <Спина иглу>. - День работы на воздухе. - Тюлени. - Абботт перерезает сухожилия трех пальцев. - Снова тюлени. - Дни рождения. - Самый холодный ветер. - Плачевное состояние обуви

<В следующую субботу, в День середины зимы, закончатся наконец наши ожидания и мы впервые за четыре месяца ляжем спать, не испытывая чувства голода. Последние две недели мы только об этом и думаем. Подумать только, что самые сокровенные желания человека могут сосредоточиться на еде, которая его насытит. За редким исключением физическое благополучие составляет тайную цель самых честолюбивых порывов.
Я выдам по четыре сухаря (половина санного рациона), четыре палочки шоколада, двадцать изюминок и четырнадцать кусков сахара на человека, оба супа доведу по калорийности до трех четвертей рациона, какао - до его обычной консистенции (какое пили в хижине) и сладости (из расчета четырех кусков сахара на каждого). Все хлебнут по хорошему глотку из единственной имеющейся бутылки "Винкарниса" и почувствуют, как прекрасен мир. Лишние сухари смягчат то обстоятельство, что со следующего дня их норма сократится строго до одного в день>.
Так я писал в дневнике 18 июня. Прошел еще один год, быстро приближался второй День середины зимы, который мы проведем в Антарктике. Но какая огромная разница между двумя этими днями. В прошлом году на мысе Адэр мы были чисто вымыты и хорошо одеты, сыты, вечером устроили обед, который сделал бы честь любому лондонскому ресторану. Жили мы в просторной, светлой хижине с хорошей вентиляцией, за ее стенами была спокойная ясная погода. А сейчас? Те же самые шесть человек готовятся отметить ту же дату, но на этом сходство и кончается. Посторонний никогда бы не узнал в грязных, немытых, нечесаных существах тех довольно аккуратных на вид людей, которые засняты 22 июня 1911 года за праздничным столом. Жилищем нам служит пещера, в которой невозможно выпрямиться во весь рост, наши спальные мешки покрылись грязью и местами облысели, двое из нас в день торжества с утра до вечера гнулись над жировой печью и разделочной доской, а остальные четверо дремали в спальниках. И утром, и вечером мы ели суп, от которого с возмущением отвернулся бы любой английский бродяга, а вечером в виде изысканного угощения получили четыре окаменевших сухаря, шоколада на три пенса и несколько кусков сахара. И тем не менее, спросили бы любого из нас 22 июня 1912 года, какой из этих двух Дней ему понравился больше, он без колебаний ответил бы, что последний. Ценность праздничного угощения измеряется только отличием от повседневной еды. Вряд ли Петроний [89] когда-нибудь получал от римских пиршеств такое же наслаждение, какое получили мы от наших супов, сдобренных тщательно сбереженными печенками и сердцами пингвинов Адели и другими немногочисленными приправами. И уж конечно, ни одно, даже самое знаменитое вино мира не могло бы сравниться по вкусу с <Винкарнисом>, нашим первым приличным напитком после февраля. Правда, пили его из тех же самых роговых кружек, из которых ели суп и которые так пропитались ворванью, что перед выпивкой их пришлось долго скрести ножами, но и это не могло испортить нам вкуса вина, наоборот: легкий аромат тюленьего жира как бы обогащал его букет. Впрочем, не исключено, что у меня несколько преувеличенное представление об этой части угощения, так как в день торжества произошла трагедия. После того как вино было розлито, я вернулся к своим обязанностям дежурного - в тот момент я рубил мясо - и неосторожным движением локтя опрокинул кружку с моей порцией вина, которое вылилось на спальный мешок. На дне осталось не больше столовой ложки, и возможно, что, проиграв в количестве спиртного, я тем выше оценил его качество.
Долгожданный день во всех отношениях оправдал наши надежды, впечатлениями от него жили целую неделю, а может, даже и больше. Мы снова испытали удовольствие держать в руках кусок еды, которую действительно уже не хотелось съесть. Руки у всех были заняты выданными продуктами, и каждый что-нибудь отложил на следующее утро, когда мы возвратимся к нормальному, вернее ненормальному, рациону. Запись в дневнике от 22 июня красноречиво свидетельствует о моем отношении к яствам, и не сомневаюсь, что впечатления других участников, увековеченные в их записках, звучат не менее эмоционально:
<Левик и я только что закончили прекрасное дежурство. Суп, заправленный тюленьими мозгами и печенью пингвина, имел нежнейший вкус, "Винкарнис" напомнил мускат, а сладкое какао было лучшим напитком за последние девять месяцев. За весь день случилась одна неприятность - я опрокинул свою порцию вина, но еды было так много, что я почти не ощутил потери. Курильщики получили по сигаре и по одной шестой части плитки прессованного табака, и все предвкушали долгий приятный вечер. Мы еще не кончили разливать суп, а иглу уже огласилась пением, одна песня сменяла другую, все звучали прекрасно. Нас с Левиком ожидает вкусный ужин, так как мы еще не дотронулись до своего шоколада, сахара и сухарей, в то время как остальные уже съели свои порции. День прошел очень хорошо и доставил всем гораздо больше удовольствия, чем предыдущий День середины зимы. Приятно думать, что теперь солнце с каждым днем будет к нам приближаться, а 10 августа появится на нашем горизонте, правда сначала только теоретически: из-за северных холмов, закрывающих видимость, мы увидим его только пятнадцатого или даже позднее.
Весь день дул ветер. Луна стоит уже довольно высоко и дает много света, несмотря на легкую дымку и снег. Сегодня утром в тамбуре было порядочно снега.
Мы все в хорошей форме и надеемся, что, пока луна на небе, сможем немного подвигаться. Вскоре придется пополнять наши запасы. Ворвани хватило на меньшее время, чем мы рассчитывали, хотя с мясом дело обстоит лучше.
Утром Браунинг рассказал анекдот, который стоит записать.
Моряк пришел в театр, сидит в партере, за креслами, а перед ним расположился господин в высоком цилиндре, который загораживает сцену моряку. Моряк терпел-терпел, но в конце концов не выдержал и, выждав паузу на сцене, со словами "Трубу убрать, поднять гребной винт!" ударом кулака надвинул цилиндр его владельцу на глаза.
Господин преспокойно снял с головы цилиндр, превратившийся в блин, повернулся к обидчику и врезал ему между глаз:
"Выключить огни! Подготовиться к бою! Я и сам служил на флоте".
Сегодня моим глазам предстало невероятное зрелище: открытое море на 75° южной широты в День середины зимы>.
Единственным нежелательным последствием описанного пиршества явилось то, что наша пищеварительная система получила новый стимул и в результате муки голода усилились еще больше. Мы острее ощущали сосущую боль перед приемами пищи и даже после них не чувствовали себя сытыми. Голод даже стал помехой для концертов, так как пение отнимало у нас не меньше сил, чем физическая работа.
Незадолго до праздника середины зимы или же вскоре после него была предпринята первая за зиму попытка умыться. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы из наших скудных запасов выделить сало для растапливания воды на гигиенические нужды, поэтому никто из нас не мылся с тех пор, как летом проходили мимо последней полыньи.
Но вот однажды, когда Браунинг вполз из тамбура в пещеру, кто-то заметил на его шлеме снег, который он соскреб головой с потолка прохода, покрытого изморозью. Браунингу сказали об этом, он стянул с головы шлем и обтер его о свою физиономию. Это примитивное умывание так освежило внешность Браунинга, что мы все немедля последовали его примеру. Конечно, таким способом нельзя было избавиться от слоя тюленьего жира, образовавшегося на наших лицах, но оно, наверное, и к лучшему - сальная кожа, должно быть, меньше подвержена воздействию мороза. С общего согласия процедура была названа <умывание по Браунингу> и заняла достойное место в ряду себе подобных, о которых я знаю. Известны, например, <умывание по-каперски> - два пальца окунают в ведро с водой и прикладывают к глазам, <умывание по-комендорски> - кисточкой для бритья растирают мыльную пену по всему лицу. Следовало бы еще выделить весенне-санное умывание - это когда от одного взгляда на снег тебя охватывает озноб.
Мясные запасы приближались к концу, мелкие части у каждой туши были съедены. Приходилось обрабатывать крупные куски, каждый величиной с четверть тюленя, которые было чрезвычайно трудно оттаивать. После многочисленных проб мы нашли правильный метод обращения с ними: кусок подвешивали как можно ближе к печи, и каждый дежурный сначала обрезал ножом все, что поддавалось его усилиям, с обращенной к огню стороны, а затем долотом и молотком разрубал остальное. Так мы довольно успешно расправлялись с тюлениной, и на костях в мусорной куче почти не оставалось мяса.
В это время возникло новое осложнение - постепенно усиливавшееся отвращение к тюленине. Некоторым она и вообще-то никогда не нравилась, да и в самом деле она лишена какого бы то ни было вкуса. Теперь, когда выбирать в кладовке было не из чего, оставшееся мясо при всем нашем голоде казалось несъедобным, тем более что сало мы соскребали со шкуры молодого тюленя с резким специфическим запахом. Он усугублялся тем, что шкура долго мокла в морской воде и была слишком соленой - одним словом, есть это сало было невозможно. Вонючее, твердое как резина, невероятно соленое, оно не годилось и в качестве топлива. К счастью, эта шкура была из самых плохих, иначе нам пришлось бы умереть с голоду. Мы и так все маялись животами.
Как-то раз Абботт - скорее всего из желания любым путем придать супу иной вкус, а вовсе не по рассеянности, как он уверял, - сварил в супе ласт пингвина вместе с перьями. Он скреб ластом изнутри котел и забыл его там, вместе с поскребышами. Эти добавления не улучшили вкус обеда, но мы были слишком голодны, чтобы обращать внимание на подобные пустяки, и почти никто не отказался от своей порции.
Пятого июля вентиляция снова доставила массу волнений. Ночью совсем не было слышно завываний ветра, а утром, через несколько минут после того как разожгли примус, погасли лампы от недостатка кислорода. Оказалось, что и дымоход, и тамбур плотно забиты снегом. Как и в предыдущий раз, всему виной был юго-восточный ветер с пургой, и только после того как он сменил направление на западное, тяга улучшилась. Вот когда мы впервые за все время не проклинали ветер! Еще бы, благодаря ему пещера снова стала пригодной для жилья. Но он часто менял направление, и, подчиняясь его капризам, приходилось несколько раз поправлять дымоход, так чтобы его входное отверстие находилось под ветром, ибо в горизонтальном положении оно приносило мало пользы. В это утро южный ветер был необычайно теплым, Кемпбелл и я смогли просто погулять и постоять около пещеры, беседуя о нашем положении и о том, что, к счастью, зима прошла благополучно. Этот факт заслуживает упоминания: впервые можно было относительно спокойно пройтись и подышать свежим воздухом, даже постоять на одном месте, не опасаясь обморожений. Снегу намело около двух футов [61 см], и ходьба по свежим наносам заставила нас как следует попотеть. После этой трудной работы мы с полчаса стояли на одном месте, отдыхая, но и тогда нам было слишком жарко. Из-за пасмурной погоды мы не видели даже холм Лук-Аут, находящийся к северу от Убежища Эванс.
К вечеру опять задуло с юго-востока, дымоход, налаженный на западный ветер, превратился в снегоприемник, тяга заглохла, пещера наполнилась угаром. Суп, конечно, не мог закипеть, если на крышке котла лежало два дюйма [5,1 см] снега, печку отставили в сторону и взялись за примус. Он быстро сожрал остатки кислорода в пещере, но мы установили двухчасовую ночную вахту, в течение которой каждый один раз прочищал отверстие дымохода, и таким образом избежали повторения утренних неприятностей. Мне выпало дежурить от полуночи до двух часов ночи, и это было необременительно. До часа мы болтали с Кемпбеллом и Левиком, затем я наведался в тамбур. Доползши до его конца, откинул снег ото входа, после чего прочистил дымоход: вытащил из него затычку и дал ветру пять - десять минут погулять по пещере. Затем отряхнулся, залез в спальный мешок и разговаривал с Кемпбеллом до начала его вахты в два часа ночи.
На следующий день пурга продолжалась, дымоход завалило до самого верха. Пришлось нарастить его трубой из тюленьей шкуры, и суп запоздал на два часа из-за недостаточной тяги и сверхдостаточного урагана. К вечеру мы все чувствовали себя хорошо прокопченными селедками. Вопрос вентиляции причинял большие неудобства и бесконечные беспокойства. Торчащая снаружи маленькая труба из тюленьей шкуры с воткнутой в нее палкой выглядела очень странно. Они единственные нарушали девственную белизну сугробов, а сквозь густую пелену падающего снега сильно напоминали Киплинговское описание <Боливара>, пересекающего залив: <Лишь труба и мачта в пене волн видны>.
В этот день я впервые заметил у себя симптом, который назвал <спина иглу>. Как я уже писал, высота нашего жилища - всего лишь 5 футов 6 дюймов [1,68 м] - не позволяла выпрямиться во весь рост, и работать в помещении приходилось в согнутом состоянии. Эти и другие явления, вызванные скученностью, давали о себе знать в те дни, когда не было возможности выходить и все теснились под крышей. Запись в дневнике от 6 июля запечатлела эту новую неприятность и некоторые другие невзгоды, посетившие нас в ту часть зимы:
<Самое плохое в дежурстве - адская боль в спине из-за того, что нельзя выпрямиться во весь рост. Моя спина болит сейчас ужасно, но после того как ложишься в мешок, боль вскоре успокаивается>.
Коренастый Левик с трудом проходит через внутреннюю дверь, и мы только что веселились целых пять минут, наблюдая за его усилиями протиснуться в дверь с куском мяса в одной руке и котлом - в другой. К счастью, большинство из нас отличается стройностью, больше ни у кого этих забот нет.
Воздух в пещере стал сносным, но потолок и стены лишились девственной белизны, и так будет до тех пор, пока не выдастся несколько дней без угара и грязные кристаллы не обрастут чистыми.
У Браунинга легкое расстройство желудка, Дикасон жалуется на сильные колики в боку, но в общем самочувствие у всех отличное.
Пингвинятина и кости для печки на исходе, через день-другой кончится морской лед, нам просто необходима хорошая погода, так как только пингвинятина делает приевшийся всем суп более или менее съедобным.
Назавтра погода и в самом деле улучшилась и подарила нам самый погожий за всю зиму день. Семь часов подряд, то есть полный рабочий день, стояла тихая погода, почти без снега. Мы потрудились на славу и добавили к нашим запасам двадцать три пингвина, десять кусков сала, три глыбы морского льда, не говоря уже о большом количестве костей. Все принесенное сложили в нишах тамбура и еще успели поставить на место дымоход, снятый утром для починки.
Следующий день стал знаменательным для судеб партии, но Левик и я дневалили и не участвовали в событиях. Кемпбелл и Абботт спустились на берег и выламывали четыре пластины сала, вмерзшие в лед. Вскоре у Кемпбелла замерзли ноги, и он пошел размяться по припаю, но почти тут же вернулся и сообщил, что видел двух тюленей. Кемпбелл и Абботт побежали в пещеру за ножом и ледорубом. Далее я пишу с их слов:
<Возвратившись к месту, где находились тюлени, Абботт ударил одного коротким ледорубом - другого оружия у них, к сожалению, не было. Удар пришелся по затылку, и животное бросилось к воде. Без этих тюленей нам грозила бы голодная смерть, и, понимая это, Абботт прыгнул одному из них на спину, оглушил, а затем добил ударом ножа в сердце. Нож он передал Кемпбеллу, сам же бросился с ледорубом на второго тюленя. Тот оказался не робкого десятка и полез на Абботта, так что пришлось ему оседлать и этого тюленя, чтобы нанести удар. Он протянул руку за ножом, и Кемпбелл второпях сунул ему нож Браунинга, тупой, со скользкой, жирной от сала рукояткой. Абботт нанес им смертельный удар, но рука его соскользнула с рукоятки на лезвие и он сильно порезал себе три пальца>.
Рукавица наполнилась кровью, Абботта охватила слабость, и он поспешил в пещеру, где Левик перевязал рану. Отлежавшись, Абботт вскоре почувствовал себя лучше, но, к несчастью, он перерезал сухожилия на всех трех пальцах, и они навсегда утратили способность сгибаться.
Кемпбелл и пришедшие ему на помощь Браунинг и Дикасон освежевали и разделали тюленей. Они явились важным подспорьем для нашей кладовой, тем более что жировая прослойка у них была толще обычной и имела очень приятный запах. С одним из животных Браунингу пришлось повозиться: оглушенный, прирезанный тюлень ухитрился, перекатываясь с боку на бок, проползти ярдов двести [183 м] по направлению к морю, и лишь с большим трудом его задержали. Жалость была тогда для нас непозволительной роскошью, так как мяса и сала оставалось очень мало, а сокращать рационы было уже некуда. На радостях я разрешил бросить в суповой котел лишний кусок мяса и выдал по шесть кусков сахара на человека.
На следующий день, хотя погода оставляла желать лучшего, четверо из нас принесли, сколько смогли, мяса и сала и закопали в сугроб, поблизости от пещеры, на случай возобновления непогоды. После нескольких часов работы под открытым небом мы никак не могли согреться, лежа в спальных мешках. Дело, думаю, в том, что худая одежда долго хранила холод, да и в пещере было сыровато, все пропиталось влагой.
Двенадцатого июля Браунинг и Дикасон отправились на припай в надежде раздобыть тюленей. Им повезло - они забили еще двоих, теперь мы могли быть спокойны, что дотянем уж до начала сентября во всяком случае. В этот день было не холодно, довольно светло несмотря на снегопад, работалось хорошо, и было приятно сознавать, что отныне дни будут становиться все светлее.
Из-за последних обильных метелей у входа в тамбур намело столько снега, что к нему было не подступиться. Тринадцатого числа Дикасону поручили сделать в наносах ступеньки, по которым можно было бы без труда подниматься и спускаться к пещере. Он прекрасно справился с задачей и на каждую из четырех ступеней положил плоский камень. Следующее и последнее нововведение касалось уже самого входного отверстия. До сих пор оно находилось вровень с сугробом, теперь же мы соорудили раму из трех связанных канатом бамбуковых шестов и установили ее вертикально перед входом. Две длинные бамбуковые палки соединяли верх рамы с крышей тамбура и служили стропилами для крыши из тюленьих шкур и снега. Стена из снежных блоков делала новые <сени> непроницаемыми для ветра и снега. Подвешенный на раме мешок полностью преграждал снегу доступ в тамбур.
Абботт все еще находился на положении больного, работать ему не разрешалось, и его дежурства распределялись между нами. Пальцы его постепенно заживали, так как Левик каждый вечер делал ему перевязки, причем использованные бинты сохраняли, пропитывали ворванью и утром использовали для разведения огня. Еще одно проявление экономии.
Мой день рождения, 20 июля, отмечался дополнительной выдачей еды и вечерним концертом. Я выдал по палочке шоколада, шесть кусков сахара и двадцать пять изюминок на человека, и мы легли спать очень довольные друг другом, подсчитывая, сколько дней осталось до следующего юбилея. День рождения совпал с моим дежурством, но Кемпбелл, Левик и Браунинг взяли его на себя, а я весь день роскошествовал в спальном мешке, беседуя, читая и время от времени впадая в сон. В полдень к северу от нас виднелось совершенно светлое небо - признак того, что темное время года кончается.
Двадцать первое июля запомнилось необычайно холодным ветром, какого еще, пожалуй, не было. С утра мне показалось, что ветер не особенно сильный, и я отправился на припай за костями, но там дул настоящий ураган и меня вмиг просквозило до мозга костей. Не знаю, сколько было градусов мороза, но мне казалось, что я вообще раздет, за три минуты я получил три обморожения и побежал со всех ног домой, чтобы удержать товарищей от выхода на лед. Поскольку, однако, они уже все встали и оделись, то решили все же пройтись, но их хватило ненадолго. День, начавшийся так неудачно, прошел вполне хорошо, несколько часов я латал ветрозащитные штаны, а Браунинг в это время чинил мои рабочие брюки, так пропитавшиеся ворванью, что только рука специалиста могла не продырявить их стежками окончательно. Вечером Левик прочитал первую короткую лекцию об анатомии и физиологии человека, обсуждали ее до часа ночи. Нашим любимым развлечением стало задавать вопросы о прочитанном накануне. Хорошая память встречается не так уж часто, и некоторые ответы были очень комичными.
Море по-прежнему не замерзало, следовательно, у нас не было иного выхода, как идти через ледник Дригальского, что было возможно не раньше сентября. Приходилось снова сократить рацион, и было решено в августе отменить вообще выдачу сухарей. Нам казалось, что мы обойдемся увеличенной нормой мяса и сала, дополняемой время от времени долькой шоколада и несколькими кусками сахара.
Жир тюленей, убитых последними, и по виду напоминал сало или масло, и по вкусу был лучше того, что мы ели всю зиму. По мнению умудренных опытом знатоков из нашей среды, он напоминал вкусом орешек. Неожиданное удовольствие, которое мы от него получили, и доставляемое им ощущение сытости относятся к числу сюрпризов, преподнесенных зимней диетой.
По-видимому, впредь можно было больше не беспокоиться о мясе: в последующие дни мы несколько раз видели поблизости плавающих тюленей Уэдделла; некоторые из них обязательно выйдут поблизости на берег, прежде чем мы опустошим склады. В конце июля мы наконец-то перестали волноваться по поводу еды. Теперь больше всего забот причиняла обувь, находившаяся в столь плачевном состоянии, что, казалось, стоит ей в один прекрасный день оттаять - и она развалится на куски. Как-то раз я попытался носком ботинка отковырнуть ото льда примерзший кусочек тюленьего мяса, но вместо этого лишился всей нижней подошвы и теперь чувствовал каждый камушек сквозь верхнюю подошву, тоже кое-где прохудившуюся. Ботинки Левика были не лучше - они пропускали снег, а Дикасону его пара 28 июля и вовсе отказала. Необходимо было что-то предпринять, но что? Попытка сделать мокасины из невыделанной тюленьей шкуры не увенчалась успехом - как мы ее ни скребли, она оставалась жирной. Дубить шкуру в наших условиях было, конечно, невозможно, оставалось по примеру эскимосов обработать ее жеванием. Но между эскимосами и нами та существенная разница, что у нас не было женщин, которые бы за нас жевали шкуру.

ГЛАВА XXIII
АВГУСТ В ПЕЩЕРЕ
Возвращение света. - Великолепное небо. - Поиски зарытого склада. - Еще раз о горькой доле дневального. - Записка на шесте у склада. - Мы отрыли сани и готовимся к старту. - <Предвестник дня>. - Очаг затоплен. - Возвращение солнца. - День рождения Кемпбелла. - Воспоминания о начале зимы. - Подготовка к санному походу продолжается. - Ослабление крыши. - Спор и комичное пари. - Болезнь Браунинга. - <Радость моряка>. - Предвестие болезни

<1 августа 1912 г. - Итак, наступил первый день нового месяца, и весьма уместно обозреть наше положение. Мы ожидаем возвращения солнца в ближайшем будущем и примирились с мыслью, что придется отложить выход до конца сентября и на пути к мысу Эванс пересечь ледник Дригальского. При хорошей погоде светлого времени хватает уже на несколько часов работы вне дома, и, хотя ветер не утихомирился, при свете дня, когда видно, куда идешь, он досаждает гораздо меньше, и только пурга может помешать нам подносить к пещере все необходимое. У нас есть четыре тюленя. Теперь в любой день может прибыть спасательная партия.
Перед наступлением дня небо окрашивается в великолепные тона, в полдень оно сияет так, что, кажется, солнце за горизонтом и вот-вот выйдет. Наибольшее впечатление в этом явлении производят, как всегда, широкие разноцветные полосы, которые в полдень тянутся чуть ли не от зенита до горизонта>.
Последствия недавних снегопадов задали нам в начале месяца много работы. Старые сугробы распухли фута на три [92 см], появилось много новых. Чем это нам угрожает, мы поняли только 5 августа, когда, воспользовавшись хорошей погодой, предприняли поход за мясом.
Склад полностью занесло, пришлось с полчаса работать лопатой, прежде чем мы хотя бы его нашли. Это был первый наш склад, когда мы его закапывали, еще летали поморники, и для защиты мяса от них его прикрыли свежей тюленьей шкурой. Она, конечно, примерзла к мясу, да и само оно превратилось в камень. Разрубить его было так же трудно, как неразделанную тушу. Прибегли к помощи кирки, но этот слишком грубый инструмент не годится для разделки туши, куски мяса разлетались во все стороны, многое пропало. Один череп я разнес на куски, и от мозгов ничего не осталось.
В тех редких случаях, когда удавалось забить тюленя, лучшую часть вырезки я откладывал для санного рациона. Он и половина запасов мясного экстракта <Оксо> были заложены в неглубокую яму в нескольких ярдах от входа в пещеру, отмеченную бамбуковым шестом. Ветер очень скоро его унес, но шестов у нас недоставало, а склад был на виду, и я решил, что обойдется и без шеста. Но я рассчитывал без хозяина, так как пурги увеличили слой снега на три фута [92 см] и наш склад скрылся из виду. В конце первой недели августа у нас почти вышел <Оксо>, надо было достать новую порцию, и девятого я несколько часов подряд раскидывал снег лопатой в поисках склада. Десятого я дежурил, но одиннадцатого копал снова, а двенадцатого мы взялись за лопаты уже вчетвером. И только к вечеру этого дня обнаружили склад, в 18 дюймах [45,7 см] от квадрата, которым обозначили на снегу его предполагаемое местонахождение.
Снежная погода доставляла много неприятностей, это видно хотя бы из дневниковой записи за десятое, за тот самый день, когда солнцу надлежало вернуться:
<Сегодня у меня с Дикасоном было трудное дежурство, мы хлебнули горя из-за печки. Дикасон только что выскочил с нею в тамбур, кашляя и проклиная ее последними словами, она же, испустив дух, заполнила пещеру на редкость противным запахом, тошнотворным и раздражающим. Утром, когда мы принялись разжигать огонь, выяснилось, что снежные наносы на крыше пещеры сравнялись с верхом дымохода и засыпали его. Дымоход прочистили, но ненадолго. Тогда Браунинг и Абботт образовали спасательную партию, соорудили из обрезанной с обеих сторон сухарной банки и куска тюленьей шкуры очень приличную трубу, водрузили ее на место и закрепили снежными кирпичами, которые я вырубил накануне, а отверстие на боку банки, из которого обычно достают сухари, заделали куском шкуры. Кстати, банка стала весьма неплохим анемометром, по которому мы могли довольно верно судить о силе ветра. После установки нового дымохода Дикасон и я выгребли снег в тамбур, оттуда его выкинули вообще вон, но кое-что попало в банку, где перетапливалось сало, и огонь стал гаснуть. Конечно, в тот момент мы оба разозлились не на шутку, но держали себя в руках и расстроились значительно меньше, чем если бы это произошло несколькими месяцами раньше. По случаю возвращения солнца мы варим сладкое какао, выдаем по два сухаря, шесть кусков сахара, по палочке шоколада на каждого. Эти лакомства должны вознаградить нас за все дневные неприятности. Ветер усилился, но снег не идет, и перед нами широко, как сама жизнь, расстилается свободное ото льда море. Кто-то предложил назвать наше убежище "Вид на море">.
Тринадцатого Кемпбелл, Левик и Абботт пришли к складу <Врата Ада> и накололи на шест записку для спасательной партии, на тот случай, если она будет двигаться от бухты Вуд. На обратном пути они захватили с собой две банки керосина. Они сообщили, что подножие гор к западу от нас было освещено прямыми лучами солнца, теперь мы вот-вот сможем увидеть их от своей пещеры. Четырнадцатого Кемпбелл взобрался на скалистый отрог за нашим <домом>, и впервые ему предстала половинка солнца.
Пятнадцатого мы еще раз сходили к складу, несмотря на сильный ветер, выкопали сани на железном ходу и оттащили их на северный берег острова Инекспрессибл. День был холодный, и Кемпбелл, не имевший ветрозащитного шлема, отморозил щеки и нос. Один раз мы даже сделали остановку и оттирали ему четыре замерзших места, каждое величиною с шиллинг. Ветер дул с прежней силой. Никто из нас не встречал прежде ничего подобного: он дул уже 180 дней с перерывами не более чем на несколько часов.
В этот день мы не видели солнца, но часа за два до полудня яркий вертикальный луч света пронзил небосвод, начиная от гор к северу от нас, и замер на полпути к зениту, позолотив подернутое дымкой синее небо и окрасив облака в ярко-красный цвет. Будь я художник, я бы нарисовал это небо и назвал картину <Предвестник дня> или <Заря надежды>.
Мы предприняли еще одну или две вылазки к складу на морене, а девятнадцатого солнце наконец предстало нашим взорам. Это было прекрасно, но долго им любоваться я не смог: ветер, как всегда, был неразлучен с нами и чуть ли не опрокидывал меня на скользкий снег.
Дежурства и кока, и дневального некоторое время шли как по маслу, и мы уже было возликовали, как тут приключилась новая беда. Очаг, как говорилось выше, представлял собой шестидюймовое [15,2 см] углубление площадью в три квадратных фута [0,09 м2], выложенное двенадцатью крупными камнями. Большой почти всегда огонь что ни день растапливал, естественно, изрядное количество снега со стен и потолка камбуза. Вода капала вниз и постепенно заполняла очаг, теперь же каждую ночь затопляло дно печи, и с утра приходилось немало повозиться, чтобы отогреть ее. Эта неприятность приняла угрожающие размеры, когда наша старушка <Симплекс> дала трещину. Просачивавшаяся в нее вода и вовсе гасила огонь. Пришлось срочно делать новую печку, но и после этого дневальный первую часть дня проводил в единоборстве с образовавшимся накануне льдом, а если он, погасив вечером огонь, не успевал вовремя вытащить печь из ее гнезда, она намертво примерзала к полу.
Двадцатого августа был день рождения Кемпбелла, а следовательно, снова праздник. Уже был виден конец продуктам, находившимся в иглу, но и нашему пребыванию здесь когда-то должен был прийти конец. Стоило нам обратиться мысленным взором к началу зимы, и мы по контрасту чувствовали, что пребываем просто в роскоши. Чтобы острее ее ощущать, мы часто возвращались к этим воспоминаниям. Это видно из записи в моем дневнике:
<Сейчас со смехом вспоминали невзгоды, сыпавшиеся на нас, когда мы только-только поселились в пещере. Их было более чем достаточно, тем не менее мы и тогда ухитрялись выжать из себя улыбку. Сегодня исполняется как раз пять месяцев с того дня, как половина нашей партии, лишившись палатки, пришла в пещеру, и мы долго сидели вокруг примуса, распевая: "Там ли Лондон, где он был?" Вечер прошел очень весело, но по мере приближения ночи, которую предстояло провести по двое в спальном мешке, все постепенно скучнели. По сравнению с тем временем мы сейчас устроены с большим комфортом>.
Мы всерьез взялись за подготовку к санному походу 23 августа, например, почистили кое-что из алюминиевой утвари, в частности, одну из сковородок, на которой собираемся жарить тюленьи бифштексы для похода. Предполагается, что мы будем есть их полусырыми, с сухарями. Необходимо привести в порядок палатки и спальные мешки, но работа подвигается чрезвычайно медленно: то температура ниже нуля, а в рукавицах шить не будешь, то совсем нет тяги. Последнее намного хуже, потому что тогда скапливается дым, раздражающий глаза. Но и теплый воздух быстро вызывает таяние потолка, и тогда на спальники стекает черный жирный дождь, так что все вокруг становится мокрым, неуютным и, если это возможно, еще более грязным.
Двадцать второго августа поднялся ветер необычайной силы даже для этих мест, продолжавшийся без перерыва до двадцать восьмого и только тогда немного утихший. Все это время пришлось провести в спальнике, но это бы еще полбеды, хуже то, что наша крыша стала внушать серьезные опасения. Снег вокруг дымохода постепенно ослаб, и двадцать седьмого около него образовалась дыра. В нее начал проникать снег, и Абботт и Дикасон проснулись в полной уверенности, что их лица обдает водяная пыль. Тут ветер, к счастью, на время спал, и мы заложили дыру снежными блоками, засыпали рыхлым снегом и таким образом хоть на время спасли крышу.
Мы воспользовались затишьем и снова пополнили оскудевшие запасы продовольствия в пещере, наносив всего необходимого недели на две. День был мало приятный, такие дни выпадали и на мысе Ройдс, и на мысе Адэр, но для Убежища Эванс он был просто благодеянием, хотя к вечеру ветер покрепчал и стало очень холодно.
Конец месяца мы приветствовали с необычайным даже для нас восторгом. Ведь вместе с ним заканчивался сухарный пост, от которого мы страдали больше, чем от других лишений. В сентябре предстояло обходиться без сахара или шоколада, но это казалось менее трудным, да и в самом деле было так.
Большинство разговоров и все заключаемые пари вращались зимой вокруг еды, а тем более в августе, когда мы вообще не получали сухарей. Одно из таких пари завершилось курьезом, который интересен потому, что показывает, как наши люди относились к неудобствам, выпавшим на их долю. После необычайно трудного дня и совершенно недостаточной порции супа все залезли в мешки. Улегся и дневальный, и, как обычно в это время, все принялись усердно строчить в дневниках и устраиваться на ночь. Мы с Кемпбеллом обсуждали рацион для предстоящего похода по берегу, и тут мое внимание привлек разгоревшийся на матросской половине спор. Не помню точно, о чем именно шла речь, но разногласия возникли, по-моему, из-за числа публичных домов в Портсмуте. Насколько я мог понять, Дикасон знал на один больше, чем его товарищи, однако никак не мог их в этом убедить. Из-за отсутствия надежного справочника вопрос остался нерешенным и было заключено пари на ужин с рыбой. Когда условия пари были записаны и все успокоились, Дикасон, видимо, наслаждавшийся предвкушением прекрасного ужина, спросил: <А как насчет напитков, Тини?> Это был трудный вопрос, но, подумав одну-две минуты, Абботт ответил: <Ну, если я проиграю, то поставлю пинту [568 мл] пива к каждой рыбе>. При наших тогдашних аппетитах этот ужин отнюдь не представлялся мне пиршеством трезвенников, даже если бы подавалась рыба средних размеров; но Браунинг решил извлечь из пари максимальную выгоду: <Идет, договорились, - сказал он. - Я, Тини, закажу тарелку мальков>. Ужин, кажется, еще не состоялся, но если состоится, влетит в копеечку и будет отнюдь не скучным.
Браунинг по-прежнему ходил у нас в весельчаках, но состояние его здоровья начало внушать серьезные опасения. По-видимому, за несколько лет до экспедиции он перенес желудочную лихорадку и в результате этого серьезного заболевания стал очень уязвимым.
Так или иначе, он не мог привыкнуть к мясной диете и к супам с морской водой. На протяжении всей зимы он практически каждый день плохо себя чувствовал, и Кемпбелл с Левиком неоднократно об этом говорили. Пока мы жили на половинном мясном пайке, оставалось только надеяться на благополучный исход. Но сейчас у нас было достаточно мяса, сколько угодно сала, заменявшего горючее, и в конце концов решили, что Браунинг будет сам варить себе суп только на пресной воде.
Запись в дневнике от 31 августа интересна в свете последующих событий, она как бы предвещает приближение эпидемии, которая превратила сентябрь в самый трудный для нас период.
<Миновал еще один месяц. Дикасон и я дежурим. Дежурство прошло благополучно. Западный ветер средней силы; очень холодно. Утром, когда я вышел, сквозь туман пробивалось солнце, впервые оно осветило вход в сени. Сегодня никто не уходил далеко от дома, наружные работы не производились. Абботт залатал прореху в спальном мешке Левика, а тот тем временем перебирал свои мелкие вещи. Такое времяпрепровождение называется, по-моему, "радость моряка", хотя сегодня она доставляла мало радости. В последнее время мы питаемся очень подозрительным мясом, мне кажется, оно принадлежит тому тюленю, которого мы убили еще осенью и заложили в склад, прикрыв его собственной шкурой салом вниз. То ли тюлень попался больной, то ли сало протухло под осенним солнцем и жир частично просочился в мясо... С тех пор как супы приобрели тухловатый привкус, мы просверлили в разделочной доске для сала дырку и подвешиваем ее, чтобы она не лежала на полу, ужасно грязном, несмотря на регулярные уборки по средам и субботам>.

ГЛАВА XXIV
ПОСЛЕДНИЙ МЕСЯЦ ЗАКЛЮЧЕНИЯ
Сентябрь, грозный как лев. - Смола в супе. - Шведская гимнастика. - Суп с запахом. - Печень в чайном котле. - Птомаиновое отравление. - <Гранитный суп>. - Снова отравление. - Больны все, кроме Кемпбелла. - Духовка, виновница наших несчастий, заменена новой. - Подготовка мяса и сала для похода. - Первый за десять дней выход. - Поиски склада геологических образцов. - Еще один убитый тюлень. - Образцы найдены. - Переноска продуктов и снаряжения к саням. - Старт откладывается из-за ветра. - Тридцатого мы покидаем пещеру

1 сентября 1912 года. - Пришел сентябрь, грозный как лев, уйдет же он, скорее всего, судя по другим месяцам, как разъяренная львица, потерявшая своих детей. Весь день дует сильный юго-западный ветер. Небо совершенно чистое, светит солнце, тем не менее никто из нас не испытывает желания выйти наружу. Браунинг чинит свой ветхий спальник, остальные лежат, наслаждаясь бездельем и изредка перебрасываясь замечаниями. Сегодня вошел в силу новый рацион - мы получили по одному сухарю, а на дне сахарного ящика осталось немного пудры - можно будет подсластить чай. Вечерний суп для разнообразия имел сильный привкус смолы: Кемпбелл уронил в котел жгут для разжигания печки - два фута [61 см] просмоленного каната с обуглившимся утолщением на конце - и попутно опрокинул мою кружку со второй порцией похлебки. Впрочем, Дикасону, который по примеру Браунинга захворал, не повезло еще больше: он уронил себе в суп горькую пилюлю, а когда попытался выловить, весьма успешно размешал ее в кружке. Несмотря на присутствие смолы в супе, все съели по обычной порции и даже не без удовольствия. С завтрашнего дня начинаем готовиться к санному походу, и впредь, когда погода не позволит тренироваться на воздухе, будем заниматься шведской гимнастикой. Браунингу дают на завтрак вареное мясо и сало, чтобы подкрепить его перед стартом.
В эту ночь ветер превратился в бурю, какой мы еще не видели. Дымоход был заткнут неплотно, и впервые с осени температура в пещере упала так низко, что мы в течение всей ночи то и дело просыпались от холода. Утром начали делать шведскую гимнастику, обращая особое внимание на упражнения для ног и живота. То обстоятельство, что мы не могли выпрямиться во весь рост, внесло в упражнения много новых элементов. Все движения, связанные с подниманием рук над головой, выполняли стоя на коленях, как бы в молитвенной позе.
Гимнастика была нам необходима, это стало ясно уже из того, как нас измотала первая серия упражнений, и мы благодарили судьбу за то, что среди нас находились флотский хирург из департамента физической подготовки и инструктор гимнастики.
Вечером того же дня впервые ели суп с сильным душком. Мы были слишком голодны, чтобы отказаться от обеда, хотя понимали - в нем что-то не так, но что именно? То ли тюлень попался больной, то ли оттаявший в духовке кусок слишком долго в ней находился...
Третьего сентября случилось еще одно происшествие, на сей раз с какао. Когда я клал в суп вторую порцию мяса, в ней не доставало большого куска печени. Он нашелся - на дне котла с какао. По-видимому, именно из-за печени суп имел такой запах, а так как она некоторое время находилась и в какао, то, может, отчасти и явилась причиной последующих неприятностей. Те, кто, к счастью для них, не был в курсе дела, объясняли необычный запах какао влиянием чая, заварившегося в котле накануне, Дикасон же и я, прежде чем выпить свою порцию, закрыли глаза и постарались ни о чем не думать. Но многозначительные взгляды, которыми мы обменивались, вызвали любопытство окружающих, и они по аналогии с иными происшествиями такого рода без труда догадались о случившемся. Нам, однако, удалось их убедить, что в какао попали морские водоросли, и только три месяца спустя, когда я печатал на машинке свой дневник, правда вышла наружу. К морским водорослям и перьям пингвина в кружках все привыкли и старались пить осторожно, процеживая содержимое сквозь плотно стиснутые зубы.
Нежелательным блюдом был, естественно, и <гранитный суп>, досаждавший нам с тех пор, как мы принялись за давно забитых тюленей. В него входили нанесенные ветром на тушу и примерзшие к ней мелкие камушки. Попади они на зуб - это могло бы иметь серьезные последствия, и как только во время обеда раздавался возглас <Осторожно, гранит!>, все начинали пережевывать пищу вдумчиво, тщательно, не спеша. Разговоры смолкали и лишь изредка раздавался хруст, сопровождавшийся соответствующей репликой пострадавшего и откровенными улыбками остальной пятерки.
Четвертого у всех, кроме Кемпбелла, появились признаки птомаинового [90] отравления, и тем не менее, когда вечером опять был подан суп с подозрительным ароматом, ни у кого не хватило духа от него отказаться, хотя это было чревато повторной атакой болезни на следующий день. В этом заключалась слабость нашей позиции. Даже теперь у нас не было избытка мяса и сала, мы не могли позволить себе вылить суп и вместо него сварить другой, а что хуже всего, мы не знали наверное ни причины заболевания, ни какое количество мяса заражено.
Конечно, печень, которую мы ели накануне и в этот день, была явно недоброкачественной, но нелады с пищеварением начались днем раньше, а следовательно, их нельзя было относить целиком за счет печени. Заболевание, протекавшее очень остро, быстро лишало нас сил. Надо было во что бы то ни стало от него избавиться, но как? В чем его источник?
На следующий день под давлением свидетельских показаний печень была осуждена. Кемпбелл накануне отказался от нее, мы же все ели, и вот его героизм вознагражден - он опять избег опасности, а остальным стало хуже. Настолько плохи были мы, что Левик распорядился изменить стол, и вместо обычной похлебки на завтрак дали жареное мясо и жиденький бульон из мясного экстракта <Оксо>. В результате шестого сентября все почувствовали себя немного лучше, но седьмого снова лежали с отравлением, из чего стало ясно, что причина болезни не только в печени. Снова вспомнили о подозрительных кусках мяса, время от времени появлявшихся в прошлые недели в супах, и естественный ход мысли заставил нас усомниться в исправности <духовки>. Тщательный осмотр показал, что ее внутренняя поверхность не совсем ровная и в одном углу пониже скопилась лужица из остатков крови, воды и кусочков мяса. Очевидно, здесь и находился главный очаг инфекции. Каждый кусок мяса, оттаивая, вносил свою лепту в лужицу, и поскольку она каждый день размораживалась на час-другой, то являла собой благоприятную среду для быстрого размножения микробов. Лужица разрасталась, мясо, попадавшее в этот угол духовки, заражалось микробами, которые через плохо прокипяченные супы попадали в наши организмы. Не удивительно, что те взбунтовались, удивляться можно лишь тому, что бунт не принял более серьезные формы.
Когда все это выяснилась, мы как раз приближались к концу следующей банки сухарей. Духовку предали анафеме, сняли и выбросили, а вместо нее смастерили из сухарной банки новую. С того времени все, кроме Дикасона и Браунинга, пошли на поправку. Дикасон поправился окончательно и избавился от последствий отравления только после того, как мы покинули пещеру и перешли на половинный санный рацион, Браунинг же так и не выздоровел и продолжал с каждой неделей слабеть, пока не появилась возможность посадить его на диетическое питание. Но в его случае птомаиновое отравление накладывалось на старую болезнь, и трудно сказать, где кончалось одно и начиналось другое.
Несмотря на болезнь, жизнь в пещере шла своим чередом. Когда дежурить выпадало кому-нибудь из больных, тот для бодрости накачивался лекарствами и выполнял свои обязанности, если же ему было совсем невмочь, товарищи делили его работу между собой.
В первую же неделю месяца мы взялись за подготовку мяса для санного похода. Объем работы дежурного резко возрос. Но это ни у кого не вызывало возражении, так как обещало свободу передвижения и возможность перемен в нашей жизни к лучшему, хуже ведь быть не могло, в этом мы не сомневались. Всех обуревало желание как можно скорее подготовить мясо, в партии даже возник дух соперничества, каждый дежурный стремился превзойти своего предшественника. Я намеренно откладывал для санных рационов одну мякоть, теперь ее оттаивали около, внутри и наверху новой духовки и резали на кусочки диаметром около полудюйма [1,3 см]. Как только мешок с мясом заполнялся, его выносили из пещеры и клали под булыжник, с подветренной стороны, далеко за нашей пещерой. Отсюда его предстояло грузить уже прямо на сани в день старта. Постепенно склад рос, и наконец здесь выстроились в ряд восемь мешков по сорок две кружки мяса в каждом - недельный рацион для троих человек. Итак, у нас образовался четырехнедельный запас мяса на шестерых. В наших забросках такого количества не было - испытывая в этом крайнюю нужду, мы забили еще двух тюленей.
Кроме мяса для супов, из тюленины нажарили много бифштексов для завтраков. Увы, как показало будущее, это была попытка с негодными средствами. Но об этом ниже.
Сало разрезбли на полоски длиною около шести дюймов [15,2 см] и дюймов двух [5,1 см] в поперечнике, так как было решено придать каждым саням разделочную доску и нож, чтобы можно было в любое время отрезать кусок этого чрезвычайно питательного продукта. Все сало уложили в ящик из венесты, в котором прежде хранился сахар. Такой способ перевозки вполне оправдал себя.
Как только мы оправились от птомаинового отравления, дни, заполненные подготовительными работами и предвкушением похода, полетели быстро. И хорошо, что так, потому что тягу пришлось уменьшить - иначе мясо слишком медленно оттаивало, - а сидеть в ледяной воде, с воспаленными глазами и мокрым носом - удовольствие относительное.
Десятого сентября я впервые с начала месяца выбрался из пещеры и понял, равно как и мои спутники, что болезнь нас вконец подкосила. С большим трудом я дотащился без остановки от пещеры до припая и обратно, а взвалив на спину две упаковки мяса для похода, почувствовал смертельную усталость и был счастлив, когда смог выпить горячей воды, заменявшей нам в последнее время ленч. Она отдавала салом, морскими водорослями, пингвинятиной, в ней плавали оленьи волосы, одним словом, в обычных условиях этот напиток мало кого соблазнил бы. Но после отравления нас томила жажда, чтобы утолить ее, выпили бы и не такое.
Одиннадцатого я решил навестить склад с геологическими образцами, зарытыми партией Левика в снег рядом с <Вратами Ала>. Но не тут-то было: последние пурги полностью замели это место, опознавательные знаки исчезли.
Между тем там находились почти все трофеи летнего путешествия, их необходимо было отыскать, и в следующий погожий день - 17 сентября - Абботт и я снова пошли к месту старого лагеря и в течение двух-трех часов безуспешно пытались найти склад. К сожалению, работа лопатой вызвала у меня легкий рецидив, пришлось рано кончить. Возвратившись в Убежище Эванс, я пошел на берег, чтобы вырубить мозги из черепа убитого тюленя, но на припае увидел живого тюленя и тут же вернулся за топором и ножом. Со мной пошел Браунинг, вместе мы убили, освежевали и разделали животное. Возились долго - и сил было мало, и ножи очень тупые, и ветер настолько холодный, что приходилось чередоваться: один грел руки во внутренностях тюленя, другой тем временем работал, пока пальцы не отказывались служить. Мы справились со своим делом как раз к возвращению товарищей, откопавших сани, и принесли кусок печени для супа. После болезни печень никого не привлекала, но эта, свежая, несомненно была безопасна и после длительного воздержания показалась нам необыкновенно вкусной. Ужин всем очень понравился еще и потому, что я, уступив уговорам, выдал по лишнему сухарю, так как позади остался чрезвычайно тяжелый рабочий день.
Вот тогда-то Браунингу и разрешили варить для себя суп на одной пресной воде. В результате его состояние сразу резко улучшилось. Однако улучшение носило временный характер, постепенно он вернулся к прежнему самочувствию, а с начала санного похода непривычные усилия вызвали у него даже легкий рецидив. Его здоровье внушало самые серьезные опасения, но Левик не спускал с него глаз и не позволял ему ускорять темп ходьбы даже на спусках. Всем было ясно, что Браунинг может не перенести похода, но суп на пресной воде, хоть и не принес окончательного исцеления, безусловно, помог ему сохранить силы.
Двадцатого мы предприняли еще одну попытку отыскать образцы, на сей раз успешную. Счастье улыбнулось Кемпбеллу, и было даже обидно смотреть, как он пришел, копнул тут, копнул там и обнаружил образцы за пять минут, после того как мы с Абботтом несколько часов трудились не покладая рук. Впрочем, мне было безразлично, кто их нашел, лишь бы они нашлись, и в этот день впервые после начала поисков у меня было нормальное, или почти нормальное, настроение. В конечном итоге временная потеря образцов стала скрытым благодеянием, так как заставила нас как следует поработать киркой и лопатой на свежем воздухе, и эта полезная нагрузка явилась необходимой тренировкой перед походом по берегу, которой мы, конечно, не стали бы заниматься, не будь у нас к тому достаточно сильных стимулов.
Двадцать первого появился наш старый приятель - западный ветер, сильный, с метелью. Досадно, конечно, было снова засесть в неуютной пещере, но мы использовали вынужденное безделье для завершения подготовки к походу.
Тщательнейшим образом осмотрели и зачинили палатки; усилили верхушки стоек; залатали ветрозащитную одежду и спальные мешки. Я тем временем паковал остаток продуктов - мясо уже лежало наготове - и выносил мешки на склад за нашим домом. Пристрастная ревизия припасов показала, что их расходование точно соответствовало плану. В начале зимы я подсчитал, что у нас должен остаться половинный рацион сухарей, какао, шоколада, пеммикана и сахара на 28 дней; так оно и было, только шоколада не хватило на один день. Кроме того, у нас осталось немного <Оксо>, его можно было вместе с салом запускать в утренний суп, а пеммикан - только в вечерний.
Двадцать четвертого Кемпбелл, Левик и Абботт погрузили и привязали к саням бульшую часть мяса и мешки с продуктами. На обратном пути домой им сказочно повезло - они убили императорского пингвина, и в тот же вечер часть его пошла на ужин. Половину пингвиньей грудки отложили для Браунинга, чтобы сделать его пустой несоленый суп более съедобным. Дикасон и я весь день работали не покладая рук в стенах нашего жилья - он чистил алюминиевую утварь, я сдирал сало с тюленьей шкуры и резал его полосками. До глубокой ночи кипела жизнь в пещере: Браунинг разделывал императорского пингвина, Дикасон чинил примус, Абботт приводил в порядок упряжь, Кемпбелл разбирал свою одежду, я паковал геологические образцы.
И на следующий день работа шла полным ходом и все наши помыслы были обращены к предстоящему походу.
<Работать в пещере тепло и приятно, да и снаружи ветер не холодный, хотя и достаточно сильный, чтобы доставить неприятности тем, кто пошел за морским льдом для котлов. Если погода не испортится, завтра выходим>.
<...Перед тем как покинуть иглу - надеюсь, раз и навсегда, - мы полностью переоденемся, погрузим остаток снаряжения на сани, Кемпбелл и Абботт принайтовят его, я же зарою в снег образцы, а рядом с этим складом поставлю опознавательный бамбуковый шест с двумя записками. Мы постараемся унести с собой как можно меньше грязи, но так как нам не обойтись без сала, по крайней мере для одной еды в день, то от него могут пострадать грузы на санях>.
<...Я выпилил из венесты две доски для разделки сала и подвесил к саням. У каждого члена партии будет мешочек для завтрака на один день. Если мы выйдем завтра, я выдам дневной паек сухарей, не затрагивая собственно санный рацион. Все как будто пришли в себя после болезни, на сей раз, надеюсь, надолго. Добавление мяса императорского пингвина к тюленине сделало нашу пищу более вкусной и полезной>.
Двадцать шестого августа мы выполнили всю программу, изложенную в моем дневнике, с той разницей, что ветер заставил нас отложить выход. Двадцать седьмого он снова не дал нам выйти, но охотничья партия выследила и убила тюленя и таким образом обеспечила мясо на два-три лишних дня ожидания благоприятной погоды.
Двадцать восьмого с утра опять дул отвратительный западно-юго-западный ветер, но к полудню погода выправилась. Прогуливаясь для моциона, Абботт и я взобрались на холм за нашим жилищем, чтобы взглянуть на бухту Рилиф, лежащую на нашем пути к югу, но, достигнув вершины, повернулись к северу и увидели на морском льду в заливе Терра-Нова шесть императорских пингвинов. Поскольку их мясо явилось бы важным дополнением к нашим походным запасам, немедленно снарядили охотничью партию, и она убила пятерых птиц из шести. Их отнесли к пещере, разделали и грудки добавили к нашим запасам.
Следующий день принес тот же влажный ветер, но по-прежнему было не очень холодно, вполне можно было работать на воздухе. Этот день, оказавшийся последним днем в пещере, мы использовали для переноски оставшихся грузов к походным саням. Наконец тридцатого распрощались с пещерой и вышли в путь - к дому!
То, чего мы так долго ждали, свершилось: мы шли. Ночевали всего в двух милях [3,2 км] от пещеры, но и эти мили дались нам тяжким трудом. Особенно трудоемким и утомительным занятием оказалась упаковка саней. Переодевшись во все чистое, все испытали большое облегчение. На ужин выдавалось по два сухаря, сладкое какао и - последнее по счету, но не по важности - суп из тюленины и пеммикана. Я никогда не испытывал особого восторга от весенних санных походов, но теперь мы все были счастливы, что покинули пещеру, хотя мороз безжалостно нас щипал и часто причинял обморожения. Боюсь, что интендантство немного перестаралось и взяло значительно больше законной половины продуктов в свою палатку - она была загромождена мешками и объемистыми тюками с продуктами, - однако никто не жаловался на неудобства.

ГЛАВА XXV
СПАСЕНИЕ СВОИМИ СИЛАМИ
Первый безветренный день. - Поначалу и весенний поход на санях в радость. - Ленчи из сырого мяса. - Новый рацион имеет успех. - Браунинг и Дикасон не в силах тащить сани. - Большая трещина. - Задержка из-за ветра. - Бухта Рилиф. - Драка двух тюленей. - Ледник Дригальского. - Задержка из-за барранко. - <Прошли ледник Дригальского>. - Гора Эребус. - Прощай, гора Мельбурн. - По тяжелому льду. - Мираж. - Голод в санном походе. - Дань уважения партии профессора Дейвида. - Правила поведения в походе

Теперь, когда мы двигались вперед, непогода, казалось, отступала перед нами, и 1 октября было первым за долгое время безветренным днем. Мы сняли лагерь в 8 часов утра после великолепного завтрака и пошли вдоль обращенного к морю подножия гор. Идти было трудно из-за неровной поверхности, за день мы прошли очень мало, но все испытывали великое облегчение от того, что покинули иглу, и ничто не могло испортить нам настроения. Вечером я записал в дневник:
<Мы все еще находимся в состоянии шока, вызванного вновь открывшимися нам радостями жизни, среди которых не последнее место занимает первый за многие месяцы совершенно безветренный день. Вокруг разлит такой покой, что можно услышать тишину, вернее тишина настолько полная, что издалека до нас доносится множество еле слышных звуков в виде гула и тихого потрескивания, придающих особое своеобразие этому дню. Это напоминает шум города, который улавливаешь, находясь далеко от него, где-нибудь в сельской местности. У нас осталось всего лишь четыре с половиной тягловых силы, так как Браунинг выведен из строя поносом и общей слабостью, Дикасон тоже страдает расстройством желудка. Все голодны и с нетерпением ожидают супа; те, кто здоров, чувствуют в себе достаточно сил, хотя и устали. Показались горы близ мыса Айризар. "Врата Ада", наоборот, скрылись из нашего поля зрения, вероятно навсегда>.
Как только мы отошли от иглу, вступил в силу собственно походный рацион, практически не изменявшийся до тех пор, пока мы не забили тюленя немного южнее языка ледника Норденшельда. Готовили мы только завтрак и обед, как и в снежной пещере, а в дорогу брали легкий ленч, чтобы перекусить в середине дня. Утренний суп на команду из троих состоял из трех кружек тюленины, одной кружки сала, воды из расчета полторы кружки супа в готовом виде на человека и изрядного количества мясного экстракта <Оксо>, то есть почти равнялся армейской норме в две с половиной пинты [1,42 л]. За супом следовало какао с двумя сухарями - это половина дневной порции. Ленч ели, укрывшись за санями, и на первых порах его составляли тюленьи бифштексы, зажаренные еще в иглу. Но при ярком свете дня они показались нам такими черными и грязными, что кусок просто не лез в глотку. Все предпочли отламывать и есть сырыми кусочки от грудинки императорских пингвинов, забитых незадолго до ухода с острова Инекспрессибл.
Мороженое мясо оказалось очень нежным, оно буквально таяло во рту. Не стану утверждать, что мне эти ленчи очень нравились, - я так и не смог преодолеть отвращения ко вкусу крови, хотя время от времени и приходилось употреблять сырое мясо, притом в изрядных количествах, но такая еда сберегала нам керосин и была, наверное, не менее питательной и сытной, чем любая другая.
Сырую пингвинятину или тюленину мы продолжали есть до тех пор, пока не вышли на морской лед. Там было уже не так важно экономить горючее, можно было позволить себе истратить немного лишнего керосина и сварить в утреннем супе мясо для ленча. Куски мяса и сала вылавливали из котла, и, пока суповой котел чистили, они остывали. Затем их складывали обратно в котел, а котел - в кухню, до ленча. Мясо ели с сухарем из утреннего пайка, на десерт выдавалась дневная норма шоколада - полторы унции [44,7 г].
Обед состоял снова из супа, который варился из такого же количества мяса, что и утренняя похлебка, но сдабривали его вместо кружки ворвани полным черпаком пеммикана. Благодаря ему обед стал самым желанным мигом за весь день. В состав пеммикана входило 60 процентов жиров и 40 процентов молотого мяса, лучшей пищи для похода не придумаешь. При обычных обстоятельствах, в начале санного похода, редко кто съедает всю свою порцию, но со временем работа на свежем воздухе берет свое, голод дает о себе знать все ощутимее и в конце концов выдаваемая норма пеммикана уже никого не удовлетворяет. Вот тут-то и начинаешь понимать, какой это ценный продукт. Ничто не может с ним сравниться. Я брал в ближние походы, при богатом выборе продуктов, различные деликатесы, аналогичные лакомства вынимал по пути следования из складов, однажды даже взял с собой небольшой сливовый пудинг и кусок свадебного торта для рождественского ужина, но всякий раз я был готов поменять любое из этих яств на половинное по весу количество самого обычного пеммикана. Нетрудно потому представить себе, с каким нетерпением мы ожидали возвращения пеммикана на наш стол после вынужденного шестимесячного воздержания. В то время мы отдали бы за кусок сырого пеммикана все блага до конца жизни.
После супа пили какао с одним-единственным сухарем, на этом дневное меню считалось исчерпанным. Когда мы забили еще тюленей, мясо стали есть без ограничений, и в ведении интендантства остались только сухари, шоколад и сахар. Однако выдачу этих продуктов пришлось сократить, так как мы шли по берегу дольше, чем предполагали, и одно время казалось, что придется снова сесть на строго мясную диету.
Во второй день похода погода была сравнительно хорошая, хотя около полудня началась метель и продолжалась несколько часов. Мы шли напрямик через заносы зернистого снега, действие которых можно сравнить с действием липкой бумаги на муху, вознамерившуюся по ней прогуляться. Неровная поверхность доставляла массу неприятностей, в частности тем, что ремни упряжи, с силой врезавшиеся в отвыкшее от них тело, оставляли на нем ссадины. В этот день мы пересекли маленький приток ледника, тот самый, что я упоминал в рассказе о небольшой вылазке, предпринятой в феврале Абботтом, Дикасоном и мною. Перекрывавший его снежный мост местами достигал в ширину свыше 800 футов [244 м] - могу поручиться, что такой широкой трещины я больше нигде не встречал. Можно было бы сделать очень интересный снимок, но мешал снегопад. Почти на всем своем протяжении южная скальная стена отвесно уходила в пропасть; кое-где отделившиеся от основной массы льда зубцы нависали над бездной, словно готовясь вот-вот упасть. Но через каждые несколько сот ярдов трещину - хуже или лучше - перекрывал снег.
Сильная метель в этот и следующий дни вынуждала нас ориентироваться по компасу. Смешно вспомнить, каких противоречий был исполнен наш маршрут. Конечной нашей целью была Англия, далеко-далеко на севере. Все мы чувствовали, что каждый шаг приближает нас к дому, и тем не менее ближайшее место назначения партии лежало на юге, ориентировались же мы по Южному магнитному полюсу.
Третье октября началось сильным западным ветром с метелью в рост человека. Мы вышли в обычное время, но около 11 часов утра метель усилилась. Путь наш лежал по неровной местности, ветер скорее крепчал, чем затихал, и Кемпбелл решил поставить одну палатку и выждать затишья. В палатке съели ленч, и по предложению Абботта стали играть в игру под названием <Гоп, Дженкинс>.
Этой игрой мы развлекались - и согревались заодно - добрый час. Затем Кемпбелл и я вышли осмотреться, убедились, что погода намного хуже, чем утром, и поставили вторую палатку. Поели супа и залезли в мешки, нисколько не сожалея о том; к тому же Браунинг мог лишний день отдохнуть от длинной изнурительной ночи.
И на следующий день ветер не дал нам сняться с места, но пятого мы снова сделали несколько миль. Два дня мы тянули изо всех сил, так как хотелось поскорее достигнуть бухты Рилиф и возобновить запас морского льда. Взятый с острова Инекспрессибл вышел еще два дня назад, а несоленые супы не лезли в горло.
Поверхность льда, по-прежнему плохая, не позволяла двигаться быстро. Ее покрывали двух- и трехфутовые [61-92 см] заструги, часто приходилось поворачиваться лицом к саням и вытягивать их на гребень такого снежного холма, а затем спускать вниз.
Назавтра к ночи мы достигли наконец северного берега бухты Рилиф, и супы снова стали вкусными. На этом кончилась неизведанная часть маршрута, так как профессор Дейвид со своей партией прошел через бухту на пути с острова Росса к Южному магнитному полюсу, и впредь нам предстояло идти по их следам. В этот самый день четыре года назад партия Дейвида вышла из хижины Шеклтона на мысе Ройдс, направляясь в бухту Рилиф, мы же должны были на следующий день выйти из бухты к мысу Эванс и имели таким образом редкую возможность сравнить наши и их темпы продвижения.
Пересекая утром бухту, мы стали свидетелями очень забавного случая. Из трещины на морском льду, где лежало довольно много тюленей, вдруг вынырнула большая самка и улеглась у ее края, чуть ли не свесив хвост в воду. Почти тотчас же рядом появилась голова другого тюленя, который яростно ухватил соседку за хвост. Несчастная самка несколько минут буквально билась в истерике, хлопала себя ластами по бокам и быстро-быстро щелкала зубами, но все же довольно легко вырвала свой хвост и поспешила прочь от трещины, оставляя за собой кровавый след. Мы впервые наблюдали нападение тюленя на сородича. Однако позднее в этом путешествии Левик и Абботт видели около мыса Робертс двух дерущихся не на шутку самцов: многие ранения, которые они нанесли друг другу, проходили сквозь толстый слой подкожного жира и достигали мяса.
В последующие дни мы пересекали язык ледника Дригальского. Эта огромная масса льда выступает в море на тридцать миль [48,3 км], с северной стороны ее омывает открытая вода, которая смыкается с ледниковым озером, что находится около Убежища Эванс. Вот почему его никак не удавалось обойти.
Двинувшись от бухты Рилиф в южном направлении, мы сначала шли по волнообразной местности, но все же смогли сделать за день несколько миль. Первое препятствие на нашем пути возникло к вечеру следующего дня. Освещение все время было очень плохое, чем дальше - тем хуже, и под конец мы уже не различали неровностей почвы. После четырех часов дня, когда мы устремились к необычайно высокой ледяной стене, нависавшей над нами, мы вдруг почувствовали, что небольшой уклон под ногами постепенно увеличивается, снег становится твердым и скользким. Затем сани сделали резкий рывок, перевернулись задом наперед и потащили нас вниз по склону. Нам удалось их остановить, воткнув лыжные палки в снег и перенеся на них всю тяжесть тела, после чего мы оттащили их в безопасное место, а Кемпбелл обвязался альпийской веревкой и пошел на разведку. Разведка показала, что пологий, казалось бы, склон становится все круче и через несколько шагов обрывается вниз на тридцать футов [9,2 м], переходя в барранко [91]. Не затормози мы вовремя, кто-нибудь мог бы сломать себе руку или ногу, и тогда партия вряд ли достигла бы своей цели.
Света по-прежнему было мало, пришлось поставить палатки над ледяным оврагом в надежде, что назавтра освещение улучшится. И действительно, на следующий день мы смогли идти дальше. Окружающая местность убедила нас в том, что мы проявили высокую мудрость, своевременно остановившись.
<Еще один изматывающий день. Мы пересекали одну за другой ледяные волны высотою от 40 до 50 футов [12,2-15,3 м], разломанные гребни которых обращены к югу. Иногда какая-нибудь из них резко обрывалась скалой и долина, по которой мы шли, превращалась в почти непроходимый завал, ограниченный одной или двумя, чаще одной, крутой стеной. Правда, только один раз пришлось цепочкой перетаскивать грузы на руках, но после вчерашнего случая мы перед каждой ложбиной сначала с помощью альпийской веревки разведывали спуск и лишь после этого решались спуститься вместе с санями. На это уходило много времени. Обе санные команды с трудом форсировали склоны барранко, еле-еле присыпанные рыхлым снегом. Часто приходилось останавливаться и подтягивать сани. Одним словом, это была трудная изнурительная работа, за день мы проделали всего лишь около трех миль [4,8 км]. После обеда видели несколько трещин, в некоторые человек вполне мог бы провалиться, но все они были надежно перекрыты снежными мостами и находились на большом расстоянии друг от друга>.
На следующий день (10 октября) мы стали лагерем на морском льду южнее языка ледника Дригальского. Если считать в милях, мы преодолели всего лишь одну шестую часть маршрута, но нам казалось, что мы прошли не меньше половины пути. На протяжении всей зимы ледник Дригальского рисовался нашему воображению грозным препятствием, а к этому еще добавлялось опасение, что морской лед к югу от него может оказаться таким же непрочным и ненадежным, как близ Убежища Эванс. Выражение <пройти ледник Дригальского> употреблялось в Северной партии всякий раз после какой-нибудь трудной неприятной работы. Например, эту фразу каждый вечер произносил в иглу кок, закончив раздачу супа из второго котла, ибо этой операцией в основном завершалось его дежурство и он уже предвкушал последующие два дня отдыха. На самом деле ледник оказался менее коварным, чем мы ожидали, но никто из нас все же не хотел бы еще раз пересечь его с тяжело нагруженными санями.
Но вот мы взобрались на последний ледяной вал - и настал великий момент: нам открылся морской лед, но сначала никто не обратил на него особого внимания, потому что Дикасон закричал, что видит вулкан Эребус.
Мы находились по прямой в 150 милях [241 км] от горы, но сомнений не оставалось, это была она, именно ее верхняя треть ясно просматривалась над горизонтом, увенчанная, как всегда, длинным перистым султаном дыма. Мы сразу почувствовали, что находимся на разумном расстоянии от дома и друзей. Ведь под сенью могучего конуса вулкана находилась зимовочная база полярной партии, и если даже мы там никого не застанем, то уж наверное найдем записку, из которой узнаем, что случилось с нашими товарищами. Вид вулкана пробудил в нас необыкновенное нетерпение, и мы переключили все внимание на белую равнину, которую предстояло форсировать. Она была усеяна непроходимыми торосами, впереди нас безусловно ждало еще очень много испытаний, но в нашем сознании отпечаталось нечто, что должно было помочь их преодолеть. Впредь достаточно было в любой ясный день взглянуть влево от маршрута, чтобы увидеть маяк, достойный края, где все поражает гигантскими размерами.
Мы бросили последний прощальный взгляд на север, на гору Мельбурн, впряглись в сани и спустились по северному склону ледяного вала, на котором стояли. Через пять минут гора скрылась из виду, и с этого времени словно какая-то пелена опустилась на события последних нескольких месяцев, наполовину лишив их остроты.
Воспоминания о зиме, проведенной в иглу, приняли примерно тот вид, какой имеют сейчас. Все пережитое отступило из области реальной действительности, мыслями и надеждами мы целиком устремились в будущее и старались разгадать, что оно нам готовит.
Те несколько дней, что мы шли от языка ледника Дригальского к языку ледника Норденшельда, были бедны событиями. Темпы продвижения вперед сильно колебались из-за нагромождении торосов, которые иногда заставляли нас переносить грузы на себе. Целых два дня ушло на преодоление трех или четырех миль [4,8-6,4 км] старого пака, вздыбившегося под прикрытием языка ледника Норденшельда [92]. Этот участок вымотал партию и физически, и морально. Выйдя на морской лед, мы привязали сани с деревянными полозьями к саням на железном ходу, и <двухпалубник>, верный служака, резво пошел по открытой местности. Но тяжелый старый пак вынуждал нас то и дело освобождать сани от грузов. Какой это был тяжкий труд, видно из моего дневника:
<Второй день пробираемся через пак. Около пяти часов пополудни миновали наконец полосу паковых льдов и увидели стену ледника Норденшельда. До этого все время приходилось снимать грузы с саней и порожняком проводить их через восьми- или девятифутовые [2,4-2,7 м] торосы и снежные наносы толщиною до четырех футов [1,2 м]. Трудная это работа, особенно для рулевых, которые должны и саням дать наилучшее направление, и для нас выбрать путь поудобнее. Поразительно, как это сани, которые дико швыряло из стороны в сторону, не переломали нам ноги, но если не считать ссадины на колене у Дикасона, день прошел без особых происшествий. Как я уже писал, могучий стимул гнал нас вперед, и мы тянули изо всех сил, будь то по щиколотку или по горло в снегу. На самом деле, конечно, не по горло, но уж во всяком случае по бедро. Несколько раз брели через твердый вязкий снег с жестким настом, по которому каждый шаг давался не легче, чем удаление зуба. В добавление к нашим трудностям освещение было отвратительное, почти непрестанно налетали порывы ветра со снегом. Мы и ленч ели во время метели, и снег, падая на что-нибудь, немедленно таял, хотя солнце еле-еле проглядывало сквозь туман. День был довольно теплый, снег - мокрый, липкий. Погода весьма неприятная, но мы все же благодарим за нее судьбу, так как это намного лучше, чем холодная весна>.
Завидев язык ледника Норденшельда, мы испытали огромное облегчение. Но следующие два дня мы его только видели. Час за часом мы пробивались к его основанию, встававшему отвесной стеной, а оно то прямо на глазах у нас приближалось, то явно отступало назад. Мало что может внушить такое отчаяние, как миражи, мучившие нас эти дни.
Стена эта все время меняла свои очертания и представала нам то грозным замком с остроконечными башнями в несколько сот футов высотой, то хаосом скал, громоздившихся до самого неба, а то и вовсе скрывалась за хребтами торосов, которые издали казались совершенно неприступными, но вблизи превращались в незначительные полосы низкого льда. А небо к югу и западу от нас повторяло на тысячу ладов эти хребты, переворачивало их и так и эдак, увеличивало до невероятных размеров, меняло пропорции, так что льдины и ледяные горы выглядели как гротескные дома и дворцы в небесном граде. Никогда, ни раньше, ни потом, не видел я такого миража. Но мы скорее оценили бы его красоты, не будь он связан с ледником Норденшельда. Танцующие метаморфозы этой скальной стены были для нас мучительными, нервы напрягались до предела - мы шли и шли, а скала, последнее, может быть, серьезное препятствие на пути к дому, словно бы и не становилась ближе.
Двигаясь по этой сравнительно открытой местности севернее ледника Норденшельда, мы убили первого после начала похода тюленя. Это было радостное событие, потому что еда исчезала значительно быстрее (по отношению к пройденному пути), чем я рассчитывал, и дважды мне уже приходилось сокращать рацион. Он не мог удовлетворить чудовищный, как всегда в санном походе, аппетит. Нас снова терзал голод, и только убитый тюлень помешал тому, чтобы еда завладела всеми нашими мыслями.
Идущий, однако, в конце концов осиливает любое расстояние. 20 октября мы оставили за спиной и этот участок морского льда и разбили лагерь на ледниковом языке. Наверное, мало кто когда так радовался окончанию пути, как радовались мы тому, что <эта проклятая стена> больше не будет маячить перед нами.
Нам повезло: к стене, возвышавшейся повсюду на 30-40 футов [9,2-12,2 м] и совершенно неприступной, мы подошли в единственном на протяжении многих миль месте, где на нее можно взойти по наносам. Приблизившись к сугробам, мы прежде всего подняли наверх лагерное снаряжение, там нашли хорошее место для стоянки, альпийской веревкой подтянули сани и остальные вещи и расположились на ночлег. С высоты ледникового языка мы заметили еще два ориентира - остров Бофорт и гору Дисковери, напомнившие нам о лучших временах, и сели ужинать в очень веселом настроении.
Неожиданно медленные темпы передвижения по морскому льду заставили нас лишний раз восхититься профессором Дейвидом и его партией. В подобном походе сани движутся так неохотно, тянуть их так трудно, что думать о чем-нибудь, кроме саней, просто невозможно. Стоит на секунду отвлечься мыслями от этого нудного занятия, как ты невольно ослабляешь свои усилия, и тогда всем приходится останавливаться и подтягивать сани. Чем дальше мы шли, тем труднее было тащить сани, тем большим мы проникались уважением к выдержке профессора и его товарищей, которые пересекали эту местность со скоростью всего лишь две-три мили [3,2-4,8 км] в день не в конце, как мы, а в начале тысячемильного путешествия. Только тот, кто находился в сходных условиях, способен оценить, какой выдержки и воли требует подобный переход. На протяжении прошедшей зимы наше самообладание подвергалось невероятным испытаниям и с успехом их выдержало. Мы изучили друг друга, как мало кому удается узнать своих спутников, и все же в эти дни нам было трудно общаться на маршруте. Я, в частности, приберегал все свои замечания на вечер. Этого разумного правила я придерживался почти во всех весенних походах на санях, в которых участвовал. Блистать остроумием рекомендуется после ленча, утром же лучше ограничиваться нейтральными высказываниями, которые не могут вызвать возражений у других членов партии. Конечно, нелестные слова о погоде, санях, поверхности льда всегда встретят радушный прием, но спорных суждений следует остерегаться не меньше, чем нечистой силы.

ГЛАВА XXVI
С ЛЕДНИКА НОРДЕНШЕЛЬДА НА МЫС ЭВАНС
Мы закапываем лишнее снаряжение. - Улучшение еды вызывает недомогание. - Еще один убитый тюлень. - Остров Трипп. - Геологическая разведка. - Остров Депо, геологические образцы и склад, оставленные профессором Дейвидом. - Мы забираем образцы. - Браунинг в критическом положении. - Увеличение рациона сухарей. - Бухта Гранит. - Неожиданная находка на мысе Робертс. - Хорошие новости и изобилие сухарей. - Склад Гриффитса Тейлора. - Сутки отдыха. - Тяжелый пак за мысом Робертс. - Еще один склад. - Мы заметно набираем в весе. - Благодаря неограниченному количеству сухарей Браунинг выздоравливает. - Мыс Баттер. - Мы огибаем пролив Мак-Мёрдо. - Поломка саней. - Печальные вести, полученные на мысе Хат

Прежде чем снять лагерь с ледникового языка, мы собрали лишнее снаряжение, зарыли его в снег и рядом поставили бамбуковый шест, на случаи если придется вернуться или если корабль пройдет настолько близко, что заметит его. В числе оставляемых вещей была пустая банка из-под керосина, покрытая, как все такие банки, ярко-красной эмалью. Кемпбелл выцарапал на ней острием ножа четкую надпись, хорошо выделявшуюся металлическим блеском на красном фоне. Надпись, предназначавшаяся капитану корабля, гласила: <Партия ушла отсюда 21.Х.12. Все здоровы, идем на мыс Эванс>.
Южный склон языка был надежно покрыт снегом, так что мы без труда спустились на морской лед. Снова соорудили <двухпалубник> и в течение нескольких часов шли довольно быстро. Вскоре, однако, мы попали на тяжелые торосы, тянуть сани опять стало трудно и наши ослабленные желудки взбунтовались. Первым серьезно занемог Браунинг и был вынужден покинуть свое место в упряжи, за ним следовал Кемпбелл, и на следующий день нам пришлось рано стать на ночевку. Этот день вообще выдался неудачный дальше некуда: света было мало, под ногами вместо скользящей поверхности - неизвестно что, да еще к тому же дует отвратительный южный ветер. Зато мы имели удовольствие увидеть первого в этом сезоне поморника, хотя радость свидания была несколько омрачена краткостью его визита. При наших аппетитах мы сочли, что он вел себя по крайней мере невежливо.
Двадцать третьего октября положение несколько улучшилось, и мы шли с приличной скоростью до 4 часов пополудни, когда увидели на морском льду около небольшой бухточки лежащего тюленя. Мы покинули остров Инекспрессибл, имея запас мяса на двадцать восемь дней, но из них двадцать три уже миновали, а мы проделали безусловно меньше половины пути, хотя наиболее трудная его часть осталась позади. Кроме того, мясо постепенно портилось из-за того, что брезентовые мешки плохо защищали его от солнца. Сначала они вполне отвечали своему назначению, но достаточно было одного-двух солнечных дней, чтобы мясо потекло, на мешках образовались кровяные подтеки красного и бурого цвета, и с того момента воздействие тепла на наши продукты усилилась в десять раз. Дальнейшее употребление мяса угрожало нам в самом ближайшем будущем новым птомаиновым отравлением, на сей раз скорее всего смертельным.
Естественно, при виде тюленя мы испытали бурную радость. Остановились и разбили бивак намного раньше обычного, и Браунинг с Абботтом немедленно отправились на охоту. Остальные тоже не заставили себя ждать. Мясо разрезали на кусочки, дали ему замерзнуть и уложили в мешки, выбросив из них их содержимое. По возвращении в лагерь устроили роскошный обед, суп сварили с тюленьей печенью, почками и мозгами, каждый мог есть сколько угодно, но по меньшей мере двоим из нас это не пошло впрок. За этот день мы довольно хорошо продвинулись вперед, но идти по-прежнему было трудно, так как мы все еще находились в районе льдов, подвергавшихся сжатиям. Один раз сани перевернулись, несчетное количество раз мы находились на волосок от аварии, потому что старые сани шли так, словно были нагружены железными рельсами. Браунингу получшало [так], но Кемпбелл чувствовал себя еще очень плохо и не мог идти в общей упряжке. Постоянные подтягивания и переносы саней подорвали силы наших больных, а плотный обед и вовсе их доконал. Отныне у нас было достаточно мяса, но зато рацион сухарей пришлось уменьшить с четырех до двух штук в день.
Назавтра тюлени встречались нам уже в большом количестве, и мы опять сделали преждевременную остановку, чтобы добыть как можно больше печени для супов. Она компенсировала недостаток углеводов, то есть сухарей, от которого мы сильно страдали. Печень изобилует питательными веществами, поэтому мы старались класть ее в супы побольше.
И в этот день мы снова прошли довольно приличное расстояние - миль, наверное, семь или восемь [11,3-12,9 км] - и заночевали напротив мыса, который показался нам северной оконечностью залива Трипп. Правда, полной уверенности у нас не было, так как мелкомасштабная карта Кемпбелла с немногими нанесенными на нее географическими точками не позволяла хорошо сориентироваться, а другой у нас не было.
Двадцать пятого после тяжелого рабочего дня стали лагерем напротив острова Трипп, в глубине залива, а утром я на лыжах отправился осматривать остров и собирать геологические образцы. Трипп находился в трех или четырех милях [4,8-6,4 км] от лагеря в направлении нашего маршрута, и мы условились, что после завтрака партия снимает лагерь, пакуется и идет к островам на юг, где мы и встречаемся. Осмотр острова занял у меня все утро, и я присоединился к товарищам в двух милях [3,2 км] от лагеря, как раз когда они кончали ленч.
Сначала идти было плохо, но дальше лед стал заметно лучше, и сани на железных полозьях заскользили по нему со скоростью около двух миль [3,2 км/ч] в час. При таких темпах мы вскоре прошли расстояние между нами и двумя другими островами и в 5 часов пополудни стали под прикрытием того, что был выдвинут вперед. Он оказался островом Депо, где профессор Дейвид оставил геологические образцы, собранные в первой половине его великого путешествия в 1908 году.
В 1909 году <Нимрод> во время плавания на север не смог дойти до острова, и образцы так и остались лежать под туром. После обеда Кемпбелл и я вскарабкались на вершину острова, разрыли склад и переложили образцы и письма на сани. Письма присоединили к нашим личным запискам и много времени спустя вручили адресатам - миссис Дейвид и брату Моусона, образцы же погрузили на <двухпалубник>, от чего он только выиграл - стал более устойчивым.
Спустившись с вершины острова Депо, я прошелся по прибрежной части острова и пособирал образцы. Кемпбелл и Левик тем временем совещались по поводу состояния Браунинга. Ему становилось все хуже, и естественно возникал вопрос, как правильнее поступить - везти ли его на мыс Эванс или же оставить вместе с Левиком в бухте Гранит, а нам как можно скорее идти на мыс Эванс за лекарствами и более подходящими продуктами. После длительных раздумий решили увеличить его норму сухарей за счет других членов партии и посмотреть, к чему это приведет. С тех пор Браунинг получал ежедневно три сухаря, а мы каждый шестой день обходились одним.
Назавтра мы пробились к суше и стали продвигаться каботажным способом, от мыса к мысу, поскольку вблизи берега лед был гораздо ровнее. Сделали за день десять или двенадцать миль [16,1-19,3 км] и вечером поставили палатки в глубине мыса у бухты Гранит. Из пройденного расстояния не меньше трех миль [4,8 км] нам посчастливилось идти по чистому, не защищенному от ветра льду, и впервые за все время мы смогли усадить Браунинга на сани (приблизительно на час). До этого он шел в упряжи и по мере своих сил тянул постромки, но в этот день темп продвижения был слишком быстрым для него, мы же почти не ощущали лишнего веса.
Ночевали мы посреди залежки тюленей, и детеныши всю ночь блеяли, словно ягнята. Изредка просыпаясь, мы с удовольствием прислушивались к этим звукам, которые, конечно, никого не беспокоили, - мы спали так крепко, что разбудить нас мог бы только пушечный выстрел.
К нашему удивлению, в этот день мы прошли по замерзшему проливу между островом Грегори и материком. На старых картах остров обозначался как мыс, и наше наблюдение было еще одним доказательством в пользу предположения о быстром отступлении берегового льда по всему побережью Антарктики.
Двадцать восьмого октября по предварительным расчетам должны были иссякнуть продукты, если бы мы придерживались намеченных норм. Шоколад и сахар действительно закончились, сухари же, благодаря экономному расходованию, при теперешнем пищевом рационе можно было растянуть еще на неделю. В мясе и сале, конечно, не испытывали недостатка. В этот день мы пересекли вход в бухту Гранит и заночевали в трех-четырех милях [4,8-6,4 км] к северу от мыса Робертс, низкого скалистого выступа на южном берегу бухты. Теперь нам полностью открылся остров Росса, хорошо были видны горы Эребус, Террор и Берд, казавшиеся выше более близких гор, хотя и те вытянулись вверх на 6-8 тысяч футов [1830-2440 м]. В этот день в моем дневнике появилось последнее упоминание о голоде:
<Мы остро ощущаем обычный для санных походов голод. Утром и вечером можно наесться досыта, но ленч так скуден, что весь долгий день очень хочется есть. Хорошо соседней палатке - Браунинг не ест твердого мяса, и его порция достается товарищам. Во время остановок все строят предположения, где может находиться другая партия, встретим ли мы ее на острове Росса, но не меньше времени занимают разговоры о том, как мы вскоре наедимся. Просто невозможно себе представить, что через три месяца мы, может статься, будем уже в Новой Зеландии>.
Этим днем закончились муки голода, потому что назавтра близ мыса Робертс Кемпбелл вдруг заметил на высоком скалистом мысу бамбуковый шест рядом с туром. Мы сразу же подтянулись к подходящему сугробу у берега, и пока четверо разгружали сани, Кемпбелл и я дошли до тура и обнаружили склад с большим количеством продуктов. Но дальше я предоставляю слово моему дневнику:
<Ура! Ура! Ура! Хорошие новости и сколько угодно сухарей. Около 9 часов утра мы достигли мыса Робертс, и Кемпбелл увидел длинный бамбуковый шест с обрывками флага на нем. Немедленно взяли курс на склад, Кемпбелл и я распряглись и пошли за письмами. В спичечной коробке, привязанной к шесту, лежала записка Пеннеллу от Тейлора, датированная февралем 1912 года, В ней говорится, что, хотя они видели "Терра-Нову" с 20 по 27 июля, ни они не могли к ней пройти, ни она к ним из-за позднего наступления зимы. Его партия - Дебенхэм, Гран, Форд и он сам - прошли поблизости на санях, зарыли два ящика сухарей, немного других продуктов, две банки керосина и одну банку спирта, ненужные личные вещи и на половинном рационе пошли через предгорье к мысу Баттер>.
Вечерняя запись дает представление, хотя и не полное, о том, какое облегчение мы испытали, получив добрые вести о судьбе <Терра-Новы>:
<Для нас не может быть новости приятнее, ибо она означает, что корабль не пострадал из-за нас. Капитан Скотт, наверное, достиг полюса, пошел на "Терра-Нове" вдоль берега за нами, но осенние бури унесли корабль на север. На мысе Эванс мы узнаем больше, но пока что и эта весть заставляет нас все время улыбаться. Меня сильно клонит ко сну, после того как мы отдали должное сухарям, маслу и крепкому сладкому какао. Масло - роскошь, о которой никто не смеет и мечтать в санных походах. От мыса Баттер нас отделяют 28 миль [45 км], и мы задержимся здесь на сутки, чтобы убить тюленя ради мозгов, почек, сердца и печени.
Ради такого дня, как сегодня, стоит жить. Есть все основания надеяться, что "Терра-Нова" при ее прекрасном оснащении цела и невредима. Наши тревоги почти улеглись. Достаточно было одной фразы о том, что судно видели с 20 по 27-е, чтобы мы совершенно успокоились.
Меня насмешило суждение Тейлора о том, что мяса одного тюленя должно хватить четверым на десять приемов пищи. Если исходить из такого расчета, нам на восемь месяцев следовало забить около восьмидесяти тюленей. Товарищи, наверное, полагают, что или мы нанесли серьезный урон поголовью тюленей в Антарктике, или нас уже нет в живых>.
Двадцать девятого пышное пиршество затянулось далеко за полночь, и наутро мы жевали твердые сухари с трудом - ни у кого во рту не было живого места. Уничтожили по крайней мере трехдневный санный рацион. Я разделил между нашей шестеркой недельный запас масла, изюма, сала, на себе же мы унесли лишь по небольшому кусочку сала и масла. Сухари с салом были на вкус не хуже сухарей с маслом, и мы возмущались при мысли о том, какое огромное количество этого полезного продукта извела Западная партия на жарку мяса, которое с успехом можно было готовить на сале.
В день ухода с мыса Робертс мы успешно продвигались вперед до самого обеда, когда путь нам снова преградило нагромождение паковых льдов. Сани несколько раз переворачивались. Полоса пака тянулась всего лишь на четыре или пять миль [6,4-8,0 км], но мы преодолевали ее с таким трудом, что миновали лишь на другой день, незадолго до ленча. Завтракали уже на острове Данлоп, а с него в лучших наших традициях помчались по участку голубого льда к материку. Хорошая поверхность сопутствовала нам до вечера, когда мы разбили лагерь на полпути между мысом Данлоп и мысом Бернакки.
Берег, начиная с мыса Робертс, был обрамлен низкими ледяными барьерами, обычно не выше 50 футов [15,3 м], представлявшими собой окончания спускавшихся с гор ледников. Во многих местах берега виднелись глыбы морского льда - красноречивое свидетельство ярости осенних штормов, из-за которых, может быть, <Терра-Нова> и не смогла пробиться к нам.
К вечеру 1 ноября мы достигли мыса Бернакки и обнаружили еще один склад, изобиловавший, к счастью, пеммиканом, которого не было в складе на мысе Робертс. К этому времени сухари и масло уже не казались такими вкусными, как вначале, и гвоздем ужина стал сырой пеммикан, которого мы не ели с февраля. И здесь у нас снова были все основания сожалеть о сильном пристрастии Западной партии к сыру и шоколаду - эти продукты они сметали на своем пути начисто. Оставалось надеяться, что мы найдем их на мысе Баттер на следующий день.
Появление в нашем рационе большого количества сухарей пошло на пользу всем - мы просто на глазах полнели, но больше всех выиграл, конечно, Браунинг. Нет сомнений в том, что склад на мысе Робертс спас ему жизнь. Он с каждым днем становился крепче и уже мог хоть как-то тянуть постромки саней, что само по себе улучшало его состояние: беднягу, конечно, удручало, что он не может участвовать в общей работе. Одним словом, мы возносили Западной партии самую горячую хвалу, и если телепатия существует, то ее участники должны были спать в ту ночь блаженным сном и весь день испытывать чувство гордости собою.
К моменту прибытия 2 декабря на мыс Баттер из-за геологических образцов, которые я неукоснительно собирал во время всех остановок на пути вдоль побережья, и дополнительных продуктов, взваленных на сани, груз наш непомерно увеличился. А тут еще нас ожидала гора ящиков с припасами, которых хватило бы на много месяцев походной жизни. Ящики содержали овсянку, сухари, масло, сало, шоколад, сахар, бекон, джем, чай, свечи, керосиновые лампы и множество других вещей, которые, очевидно, были поспешно сгружены с корабля для зимовщиков. Нагромождение коробок венчал длинный бамбуковый шест с привязанной к нему консервной банкой, в которой лежала записка от Аткинсона, датированная 12 апреля 1912 года. Она заставила нас задуматься: значит, мы здесь наверняка не одни, но какая серьезная причина могла заставить Аткинсона пройти здесь в столь неблагоприятное время года? Нами снова овладела тревога, мы опасались худшего, хотя сами не знали чего именно, и Кемпбелл решил пробиваться на мыс Эванс напрямик через морской лед.
Однако не прошли мы и двух миль [3,2 км], как уже пора было подумать о ночлеге, и Кемпбелл отложил рывок к мысу Эванс на следующий день. К ужину, и без того состоявшему из новых блюд, добавили джем, изюм, финики, каждому выдали по глотку бренди из запасов аптечки - мы ведь не сомневались в том, что эта ночь будет последней, проведенной под открытым небом.
Но, как говорится, человек предполагает, а бог располагает: после завтрака мы, проделав миль пять, от силы - шесть [8,0-9,7 км], забрели на участок нагромождений торосов, прошитый нитями льда явно совсем недавнего происхождения, а когда наконец выбрались с него, вышли к едва затянутой льдом полынье, простиравшейся на север и на юг сколько хватал глаз. Перед ней произошла авария: на вертикальной стойке одного железного полоза разом лопнули все крепления и сани опрокинулись на бок. Мы разгрузили их, наиболее тяжелую поклажу закопали в снег и попытались на одних легких санях форсировать полынью. Но молодой лед, покрывавший ее, так угрожающе прогибался под нами, что пришлось возвратиться назад, забрать оставленные было грузы и отступить обратно к береговым моренам. В трех милях [4,8 км] от них мы стали на ночлег.
На следующий день Кемпбелл с Левиком и Дикасоном отправился на мыс Баттер за новым запасом продуктов, а остальным было дано задание отремонтировать железные полозья. После трех или четырех часов тяжкой работы удалось поставить на них другие сани и даже довольно рано возвратиться в лагерь - мы еще успели сварить похлебку до прибытия товарищей. Они доставили запас продовольствия для похода вокруг залива, и четвертого мы выступили на юг. Около девяти часов утра вдали показались три черные фигуры, спешащие нам навстречу. Нас столько раз вводили в заблуждение миражи, что и теперь мы не были вполне уверены, люди это или пингвины. Впрочем, для пингвинов они казались слишком высокими. Придя к этому выводу, Кемпбелл и я решительным шагом направились к ним, и вдруг Кемпбелл, глядевший в бинокль, воскликнул: <Они подают нам знаки, Пристли! Ответьте же им!> Я что было сил замахал руками, но определенного ответа не последовало, а спустя несколько минут фигуры повернулись к нам лицом и сверкнули белые манишки, не оставившие сомнений в том, кто их обладатели.
И прежде императорские пингвины неоднократно заставляли нас обманываться, но сейчас им это удалось как никогда.
При общем курсе на юг мы все время придерживались кромки молодого льда, не теряя надежды, что найдем в нем лазейку, но он упорно тянулся в глубь залива, и чтобы обойти полынью, пришлось подняться на многолетний морской лед, обозначенный на картах как край Барьера. Мы пересекли его с запада на восток и спустились на однолетний лед между Барьером и мысом Хат, по которому дошли до участка ледяных зубцов и без труда пересекли его у восточного окончания. Таким образом, мы очутились на северной оконечности Барьера и к ночи, вернее к раннему утру - мы шагали далеко за полночь, - заночевали в семи милях [11,3 км] от мыса Хат.
Здесь следует заметить, что изменения пищевого рациона оказали поразительное действие на наши рты - они превратились в одну сплошную рану. Всему виной, я думаю, были жесткие сухари. Так или иначе, но у меня, например, губы с боков были обметаны ранками и кровоточащими трещинами, вся полость рта, язык и десны болели и саднили. Рот и язык так распухли, что в процессе еды я, как ни старался, не мог их не жевать, а речь моя стала настолько невнятной, что на марше Кемпбелл понимал мои замечания лишь с третьего или даже четвертого раза, хотя, по его словам, это могло происходить также из-за того, что его уши были забиты девятимесячной грязью.
После непродолжительного сна мы сняли лагерь и вышли в путь, на морской лед, чтобы преодолеть последние семь миль [11,3 км], отделявшие нас от мыса Хат. За милю [1,6 км] от него на больших застругах сани перевернулись. Осмотр показал, что они пострадали точно так же, как и в первый раз. Не имея всего необходимого для ремонта, мы поставили тут палатку, и Кемпбелл, Дикасон и я поспешили на мыс Хат за новостями.
По мере приближения к хижине встречалось все больше следов собак и людей, а также, как мы полагали, пони. Это нас сразу насторожило - будь все в порядке, вряд ли партия ушла бы на Барьер. Вскоре наши худшие опасения подтвердились: в хижине никого не было, но мы нашли письмо капитану спасательного корабля от Аткинсона, не оставлявшее никаких сомнений в том, что произошло несчастье. Об исчезновении партии прямо не говорилось, и мы так и не поняли, сколько человек было в ее составе. Поняли лишь, да и то в основном путем собственных умозаключений, что Аткинсон, Нельсон, Черри-Геррард и Дебенхэм живы и не покинули Антарктики. Тогда мы решили, что потеряли восьмерых - раз Аткинсон стал руководителем, значит, погибла не только одна группа из четырех полярников. Нам тогда и в голову не приходило, что партия капитана Скотта могла состоять из пяти человек [93].
Дебенхэм оставлен на мысе Эванс, а партия из восьми человек с семью мулами и три человека с двумя собачьими упряжками пошли на поиски тел. Догнать их мы уже не могли, и Кемпбелл решил продолжать путь на мыс Эванс. Мы возвратились в лагерь, переночевали и вскоре после полудня достигли главной базы.

ГЛАВА XXVII
ЛЕТО НА ОСТРОВЕ РОССА
На мысе Эванс. - В хижине Дебенхэм и мистер Арчер. - Несколько дней отдыха. - Возвращение поисковой партии. - Принесенные ею вести. - На мыс Ройдс. - Восхождение на гору Эребус. - Мы поднимаем сани на высоту 9500 футов. - Четверо на вершине вулкана. - Извержение. - Спуск скольжением. - Приход <Терра-Новы>, возвращение в Новую Зеландию

К сожалению, мы никого не застали в хижине, но вскоре появились Дебенхэм и Арчер, которые предприняли по берегу небольшой поход для фотографирования окрестностей. Они удивились и обрадовались нам чрезвычайно: ввиду отсутствия прочного морского льда они еще несколько недель назад окончательно потеряли надежду увидеть нас в этот летний сезон, а многие зимовщики были готовы добавить наши имена к списку погибших. Дебенхэм перечислил пропавших членов полюсной партии, и мы испытали некоторое облегчение от того, что злополучная Южная партия вопреки нашим предположениям состояла из пяти, а не из восьми человек. На поиски тел отправились Аткинсон, Райт, Черри-Геррард, Нельсон, Гран, Крин, Хупер, Уильямсон, Кэохэйн и Дмитрий [94], остальных же офицеров и матросов корабль доставил в Новую Зеландию. Пробиться к нам ему не дали тяжелые паковые льды и плохая погода. Записку, найденную на мысе Баттер, Аткинсон написал в конце апреля: он отправился во главе партии разыскивать нас, но путь на север преградила открытая вода. Тогда партия вернулась на мыс Эванс и там перезимовала.
Несколько дней Северная партия только отдыхала и отъедалась. Неприятностей от переедания удалось избежать благодаря тому, что мы ели часто, но понемногу, вместо общепринятых трех-четырех больших трапез. На ночь каждый брал с собой в постель какое-нибудь лакомство на случай, если он среди ночи проснется от голода, - коробочку сладких сухарей, кулек с финиками или изюмом... Вначале на нас совсем не было жира, от худобы на руках и ногах висела сморщенная кожа, но вскоре все изменилось. По прибытии в хижину наш вес был намного ниже нормы, спустя несколько дней он уже ее превысил. Я, например, за шесть дней поправился с 10 стоунов [63,5 кг] до 12 стоунов 6 фунтов [78,9 кг], поставив, по-моему, своеобразный рекорд скоростного увеличения веса. Здоровье наше оказалось в худшем, чем мы думали, состоянии, у многих, например, появилась отечность - при нажатии пальцем на ногу долго оставалось углубление. Подобная утрата эластичности тканей - типичный симптом цинги, но так как мы все время питались свежим мясом, то скорее всего это было вызвано общим ослаблением организма в результате продолжительных нагрузок и перенапряжения.
Кемпбелл воспользовался неделями отдыха для приведения в порядок своего дневника, я же перепечатал свой на пишущей машинке Черри-Геррарда. Левик проявлял фотографии, сделанные прошлым летом. Несмотря на длительный разрыв между моментом съемки и проявлением, они, ко всеобщему удивлению, получились очень хорошими. Это можно объяснить только тем, что пленки и пластинки фактически все время оставались замороженными и замедленная в результате химическая реакция не могла оказать сколько-нибудь серьезного воздействия.
Через день после нашего прибытия Левик с Абботтом и Дикасоном пошли за вещами, оставленными близ поломавшихся саней. Они отсутствовали около трех дней, но ничего примечательного с ними за это время не произошло.
После двух недель отдыха мы начали готовиться к новому походу. На этот раз мне предстояло возглавить восхождение на Эребус. Мы хотели попытаться исследовать старый кратер. Первоначально предполагалось, что со мной пойдут только двое - Дебенхэм и Дикасон, но тут подоспела спасательная партия и к нам присоединились Гран, Абботт и Хупер - итого шесть человек.
Печальная миссия поисковой партии неожиданно завершилась успехом: в 160 милях [257 км] от мыса Хат она нашла в палатке тела капитана Скотта, доктора Уилсона и лейтенанта Бауэрса. Партия забрала записи и геологические образцы, а также бульшую часть снаряжения группы Скотта, захоронила тела под огромным гурием [95], прочитала над ними заупокойный молебен и предоставила погибшим покой, за который они заплатили такой ужасной ценой. История славного путешествия, записанная самой Южной партией, подробно изложена в официальном издании <Последняя экспедиция Р. Скотта> [96], поэтому я ограничусь тем, что для тех, кто не читал этой книги, приведу несколько выдержек из моего дневника, где говорится о страшной вести, доставленной спасательной партией:
<Вечером пришли Аткинсон, Черри-Геррард и Дмитрий с собачьими упряжками. Они сообщили, что партия с мулами находится в пути. Доставленные ими вести при данных обстоятельствах нельзя считать наихудшими, так как теперь мы располагаем многочисленными доказательствами того, как мужественно погибла Южная партия. В одиннадцати милях [17,7 км] к югу от склада "Одна тонна" спасатели нашли стоявшую еще палатку, где в спальных мешках лежали тела нашего руководителя, Уилсона и Бауэрса.
Они умерли от общей слабости и голода после того, как в течение девяти дней, без еды и керосина, были заперты в палатке пургой. Мертвые, они прижимались к собранным геологическим образцам. Кроме того, большая коллекция лежала на санях, фотографии же они оставили лишь за несколько миль до места стоянки. Из дневника капитана Скотта явствует, что они заметили следы Амундсена на 88° ю. ш. и по ним дошли до полюса, которого Амундсен достиг 17 декабря, то есть на месяц раньше наших людей. На обратном пути погода была вполне сносная, поверхность плато, по которому они шли, также была хорошая, но продвигались они по леднику недостаточно быстро, главным образом из-за падения Эванса. У подножия ледника он упал, получил сотрясение мозга и так и не поправился. Он умер, когда они достигли нижнего склада на леднике.
Когда они вышли на Барьер, положение их с каждым днем становилось хуже. Лед под ногами был неровный, температура упала до -30° [-34,4°C] и иногда даже доходила до -40° [-40°C], облака закрывали небо. Они делали всего лишь по несколько миль в день и с большим трудом дошли до своих складов на 81°30' ю. ш. и 80°30' ю. ш. У всех были серьезные обморожения. Отс, у которого началась гангрена, чувствовал себя обузой для партии. За несколько миль до склада "Одна тонна" поднялась пурга. Отс, обсудив с товарищами положение, очевидно, принял решение пожертвовать собой ради блага остальных. Он сказал товарищам, что выйдет на некоторое время из палатки, ушел в метель, и больше они его не видели. Остальные продолжали упорно идти вперед, непрестанно теряя силы, пока их не заставила остановиться последняя пурга, длившаяся девять дней и прикончившая их. Аткинсон утверждает, что, дойди они до склада, у них все равно не хватило бы сил его отрыть. Их кончина содержит лишь одно, пусть слабое, утешение: я уверен, что более легкой гибели, например от падения со всеми своими материалами в трещину, они сами предпочли бы медленную мучительную смерть, дававшую надежду на спасение их записей и собранных образцов, то есть результатов экспедиции>.
В тот вечер, когда возвратилась поисковая партия, мы до глубокой ночи беседовали о всем пережитом. Восхождение на Эребус отложили на один-два дня, чтобы еще пообщаться с товарищами, а Гран и Хупер тем временем подготовились к путешествию.
Второго декабря мы дошли до мыса Ройдс, откуда намеревались атаковать гору. Продуктов взяли на две недели, и именно столько продлился поход. Задержались всего лишь на два дня на высоте 5 тысяч футов [1525 м] над уровнем моря, выжидая, пока рассеются низкие облака под нами, остальное же время неуклонно поднимались вверх. На пути к старому кратеру исследовали нунатак [97] и дали ему название <Пик Дмитрий> [98], а восьмого декабря стали лагерем внутри кратера. Здесь мы провели несколько дней, затем Дебенхэм и Дикасон остались, чтобы закончить нанесение местности на карту, остальные же четверо разделили между собой необходимое снаряжение и пятидневный запас продуктов и начали крутой подъем ко второму кратеру. Стараясь держаться как можно ближе к скалистым ребрам горы, мы поднимались без особого труда, и за три часа дошли до второго кратера на высоте 11,5 тысячи футов [3507,5 м]. Здесь поставили палатку, но из-за холодного южного ветра со снегом были вынуждены на сутки отложить все работы. Примечательно, что на уровне моря температура в эти дни неизменно держалась около -20° [-28,9°С], у нас же в лагере она колебалась между -15° и -36° [между -26°C и -37,8°C]. Иными словами, мы испытывали воздействие температуры на 68° ниже точки замерзания, и это в разгаре лета, тогда как профессор Дейвид застал здесь даже осенью несколько более высокую температуру.
Двенадцатого декабря в первом часу ночи меня разбудил Гран и сообщил, что погода ясная. Я выглянул из палатки и убедился, что это действительно так, и если мы хотим взойти на вершину, то это самый подходящий момент. На небе ни облачка, только красивый султан пара вздымается кверху, говоря о том, что вулкан действует. Недаром предыдущей ночью нас разбудил грохот настоящего извержения.
Из-за разреженного на такой высоте воздуха мы двигались с большой осторожностью и через каждые несколько ярдов останавливались, чтобы не перегрузить сердце и легкие. И все же медленно, но верно мы одолели две или три мили [3,2-4,8 км] до действующего конуса и в 6 часов утра взошли на вершину горы, на высоту 13 тысяч футов [3965 м] над уровнем моря. Попытались определить высоту по барометру, но он не работал, а при сильном ветре, не имея надежного укрытия, нельзя было зажечь спиртовку и вскипятить воду. Сделав несколько снимков и положив под камень записку, мы не мешкая подготовились к спуску, так как Хупер жаловался, что не чувствует своих ног. Это означало, что они отморожены, и я отправил пострадавшего в сопровождении Абботта домой, сам же вместе с Граном не спеша спускался к лагерю, собирая по пути образцы пород.
Футов пятьсот [152,5 м] уже осталось за нами, когда, меняя пленку в фотоаппарате, я обнаружил с досадой, что записка лежит у меня, а вместо нее под тур на вершине горы положена баночка с проявленной пленкой. Гран вызвался сбегать наверх и поменять баночки. Едва он добрался до тура и водворил на место истинную записку, как произошло извержение. Гигантский выброс пара сопровождался грохотом взрыва, в воздух взлетали большие глыбы пемзы. В основном они падали обратно в кратер, но некоторые ложились вокруг Грана. Он пригнулся к земле, чтобы избежать ядовитых испарений, и остался цел и невредим, если не считать тошноты. При первых звуках извержения я бросился наверх, продвигаясь короткими перебежками от укрытия к укрытию, и когда был уже у самой вершины, из облака пара вынырнул очень веселый Гран, переполненный впечатлениями от всего виденного.
После этого небольшого приключения мы продолжили путь к своей стоянке, собирая все время геологические образцы, несколько часов отдыхали в палатке, затем сняли лагерь и на склоне горы запаковались. Спуск был значительно быстрее подъема - теперь мы не только не избегали снежников, а напротив, искали их, найдя же, ложились на снег плашмя и скользили вниз, регулируя скорость движения ледорубами.
Одно лишь несколько омрачало наше возвращение на мыс Ройдс: Гран неважно себя чувствовал - несомненно, из-за того, что во время извержения он надышался сернистыми испарениями. По дороге мы взобрались на спящий вулкан, названный впоследствии горой Хупер, и тщательно его исследовали. Несмотря на эту задержку и короткую остановку из-за метели, мы шли так быстро, что уже 15 декабря ночевали на старой зимовке Шеклтона. Там мы застали Кемпбелла, заканчивавшего нанесение мыса на карту, я отчитался перед ним о походе, и мы вместе вернулись на мыс Эванс.
До конца декабря Дебенхэм, Уильямсон, Дикасон и я производили съемку района мыса Ройдс, рождество и Новый год все вместе праздновали в хижине Шеклтона.
Второго января мы вернулись на мыс Эванс и стали ожидать прибытия корабля. Никто не терял времени даром - подготавливали экспонаты для зоологических коллекций, вычерчивали карты, собирали и обозначали наклейками образцы пород и т.д. Восемнадцатого января пришла <Терра-Нова>, мы сообщили печальные вести офицерам и команде. После нескольких часов тяжкого труда погрузили на борт снаряжение и личные вещи и распрощались с мысом Эванс навсегда. По пути на север <Терра-Нова> зашла на мыс Ройдс, в бухту Гранит, на морену <Врата Ада> за припрятанными образцами; там же по просьбе Кемпбелла был оставлен большой продовольственный склад. Затем нос судна решительно повернулся на север, и в начале февраля, после короткого спокойного плавания на горизонте появилась Новая Зеландия. Прежде всего мы зашли в порт Акароа, бросили там якорь и стояли до тех пор, пока не была отправлена роковая телеграмма, поведавшая миру об успехе экспедиции и ее тяжкой утрате. На следующий день мы пришли в Литтелтон, где находилась Новозеландская база экспедиции. На этом закончилась история Северной партии и всей экспедиции в целом.
В этой истории много необычного, и мы полагаем, что оправдали свое существование на белом свете хотя бы тем, что доказали: партия, отрезанная от своей базы, фактически лишенная источников питания, может прожить на одних лишь скудных местных ресурсах, правда без комфорта, но и без особой опасности для ее участников. Зима 1912 года бесспорно оставила свой след на всех нас, никому не хотелось бы вновь оказаться в таком положении [99]. И все же для меня, да, наверное, и для других участников партии, Зов Юга остается непреодолимой силой, действие которой скорее усилили, чем уменьшили перенесенные невзгоды. Лишения и тяготы лишь научили нас воспринимать простые блага обычной жизни как изысканные удовольствия, сплотившее нас чувство товарищества помогало переносить трудности и радоваться радостям. После того как мы присоединились к товарищам на мысе Эванс и затем на <Терра-Нове>, отношения между членами нашей партии служили неиссякаемым источником шуток для остальных участников экспедиции. <Их водой не разольешь> - говорили о Северной партии. Это и в самом деле так. Ведь, наверное, никому никогда не было дано так хорошо познать своего ближнего, как нашей шестерке, которая семь месяцев прожила в самой настоящей <снежной дыре>.


МАТЕРИАЛЫ О СЭРЕ РЕЙМОНДЕ ПРИСТЛИ (сборник)
Составитель: Готье Неимущий (Gautier Sans Avoir). saus@inbox.ru Май 2003 г.
Материалов о Р. Пристли в Интернете очень мало даже на англоязычных сайтах, не говоря о русскоязычных. Ничего уж очень существенного найти не удалось, кроме двух фото, из которых одно представляет мало интереса. Неизвестно даже, каково второе имя исследователя - Reymond E. Priestly. Остается пользоваться <Предисловием> к книге <Антарктическая одиссея> кандидата географических наук Л.И. Дубровина. По-видимому, им же был составлен короткий очерк <Об авторе>. Некоторое впечатление о сэре Реймонде дают и воспоминания Г. Тазиева (все см. ниже).

СОДЕРЖАНИЕ

БИБЛИОГРАФИЯ КНИГИ Р. ПРИСТЛИ <АНТАРКТИЧЕСКАЯ ОДИССЕЯ>

ОБ АВТОРЕ (1985 г.)

Кандидат географических наук Л.И. Дубровин (1985 г.)
ПРЕДИСЛОВИЕ К КНИГЕ Р. ПРИСТЛИ <АНТАРКТИЧЕСКАЯ ОДИССЕЯ>

Г. Тазиев (1978 г.)
НА ВУЛКАНАХ (фрагмент)

ПРИМЕЧАНИЯ

НАЧАЛО СБОРНИКА

БИБЛИОГРАФИЯ КНИГИ Р. ПРИСТЛИ <АНТАРКТИЧЕСКАЯ ОДИССЕЯ>

У сэра Р. Пристли, умершего в возрасте 88-ми лет и долгое время проводившего исследования, должно было быть большое количество научных трудов. Однако все они, по-видимому, опубликованы в специальной литературе: на англоязычных сайтах удалось найти ссылку только на <Антарктическую одиссею>:
Priestley R.E. ANTARCTIC ADVENTURE - Scott's Northern [так] Party. 1975. - 382 pp. 150 illus. (prev. publ. 1914). _38.00.
Из анализа этой ссылки можно сделать следующие выводы:
1. К 1975 г. даже в Англии труд Р. Пристли издавался всего два раза (данные о более поздних изданиях в Сети не обнаружены; возможно, таковых просто нет). Сколько изданий выдержала книга в других странах, сказать трудно. У нас имеются сведения только о нью-йоркском издании 1915 г., с которого осуществлен русский перевод, выпущенный <Гидрометеоиздатом> в 1985 и 1989 гг.
2. Книга имеет ценность, на что указывает, помимо прочего, ее ощутимая цена в фунтах, да еще по курсу 1975 г., когда фунт стерлингов был значительно весомее.
3. <Гидрометеоиздат> издал перевод <Антарктической одиссеи> на русский язык со всеми фотоиллюстрациями - их 150, как и в английском оригинале. Отрадно, что мы можем ознакомиться с полной, по-видимому, версией труда сэра Реймонда.
На русском языке данная книга издана два раза (вероятно, аутентично):
1. Пристли Р. Антарктическая одиссея: Северная партия экспедиции Р. Скотта. Пер. с англ. Р.М. Солодовник. Под ред. и с предисл. Л.И. Дубровина. Л.: Гидрометеоиздат. 1985. - 360 с.
2. Пристли Р. Антарктическая одиссея: Северная партия экспедиции Р. Скотта. Пер. с англ. Р.М. Солодовник. Под ред. и с предисл. Л.И. Дубровина. Л.: Гидрометеоиздат. 1989. - 360 с.
Тираж первого издания 1985 г. весьма велик для подобного рода литературы - 300.000 экз. И все равно <Гидрометеоиздат> счел нужным в 1989 г. выпустить книгу вторым изданием (тоже, наверное, порядочным тиражом).

ОБ АВТОРЕ

Источник:
Пристли Р. Антарктическая одиссея (Северная партия экспедиции Р. Скотта). Пер. с англ. Р.М. Солодовник. Л.: Гидрометеоиздат. 1985. - 360 с.

OCR и корректура: Готье Неимущий (Gautier Sans Avoir)
Май 2003 г.

Реймонд Пристли (1886-1974) - английский геолог и гляциолог, известный исследователь Антарктиды. Один из основателей Полярного института им. Скотта в Кембридже. В 1961-1963 гг. - президент Королевского географического общества, почетный член Международного гляциологического общества (с 1959 г.). Один из основоположников (совместно с Ч. Райтом) современной гляциологии как науки о всех видах природных льдов.

Кандидат географических наук Л.И. Дубровин
ПРЕДИСЛОВИЕ К КНИГЕ Р. ПРИСТЛИ <АНТАРКТИЧЕСКАЯ ОДИССЕЯ>

Источник:
Пристли Р. Антарктическая одиссея (Северная партия экспедиции Р. Скотта). Пер. с англ. Р.М. Солодовник. Л.: Гидрометеоиздат. 1985. - 360 с.

OCR и корректура: Готье Неимущий (Gautier Sans Avoir)
Май 2003 г.

В книге Реймонда Пристли рассказывается об открытиях, приключениях и невзгодах, которые испытала Северная партия широко известной второй экспедиции английского полярного исследователя Роберта Скотта (1911-1914 годы) [1] (в квадратных скобках - номера примечаний, помещенных в конце всех текстов сборника), проводившая свои работы на северном и северо-восточном участках побережья Земли Виктории. Эту партию, состоявшую из шести человек, возглавлял лейтенант военно-морского флота В. Кемпбелл. Пристли в этой партии исполнял обязанности геолога и гляциолога.
Хотя Р. Пристли (1886-1974) в то время было всего лишь 25 лет, он уже имел немалый опыт полярных путешествий и экспедиционных работ в Антарктике: в 1907-1909 годах он участвовал в качестве геолога и гляциолога в известной экспедиции Э. Шеклтона [2]. До конца своей жизни - а он дожил до почтенного возраста - Пристли оставался верен избранному им поприщу. Он был одним из основателей Полярного института имени Скотта в Кембридже и его первым директором. Совместно с Ч. Райтом Пристли стал основателем современной гляциологии как науки о всех видах природных льдов. С 1959 года он состоял почетным членом Международного гляциологического общества, а в период с 1961 по 1963 год занимал высокий пост президента Королевского географического общества. Его именем в Антарктике названы гора и довольно крупный долинный ледник на Земле Виктории.
Почти два года с их суровыми ураганными зимами и длительными полярными ночами работала Северная партия на Антарктическом побережье вдали от главной базы экспедиции, находившейся на полуострове Росса. Первую зиму шестерка английских полярников провела в сравнительно благоприятных условиях - у них был дом, запас продовольствия и все необходимое для жизни. Но вторая зима оказалась настоящим экзаменом на выживаемость в суровых условиях Антарктического побережья, среди камней и льда. Обстоятельства сложились так, что корабль, с которого они высадились на побережье, за ними не пришел, поэтому с наступлением весны им пришлось самостоятельно, пешком, волоча за собой сани с продовольствием и лагерным оборудованием, добираться до главной экспедиционной базы. Зима застала их на берегу залива Терра-Нова, в совершенно пустынном месте. На этот раз у них не было ни крыши над головой, ни надежных стен, чтобы укрыться от ураганов и морозов, заканчивалось продовольствие и топливо, почти вышел запас спичек, кончился табак, износилась одежда, не осталось даже соли.
Однако полярники сумели избежать грозной опасности, которая нависла над ними. Для жилья они оборудовали пещеру, вырытую в снегу. Температура в ней не поднималась выше нуля, но жить в ней все же было возможно. Правда, практически все время, свободное от научных наблюдений и хозяйственных работ, ее обитатели проводили в спальных мешках и только дежурные были вынуждены вылезать из них, чтобы приготовить пищу, сделать уборку и т.д. В качестве топлива и для освещения использовался тюлений жир. Основным продуктом питания стало мясо тюленей и пингвинов. Ради экономии скудного запаса спичек приходилось круглосуточно поддерживать огонь, как это делали наши далекие предки - пещерные люди - на заре развития человечества. Вместо соли использовалась морская вода. Полярники сумели запастись достаточным количеством тюленьего и пингвиньего мяса, чтобы им не грозила голодная смерть, однако рацион был крайне однообразен, поэтому немудрено, что пище, ее приготовлению, тоске по нормальной, привычной еде в книге уделяется так много внимания.
При чтении книги не следует забывать, что описываемые события происходили в начале нашего века [XX в.], более 70 лет тому назад. Прошло менее ста лет со дня открытия Антарктиды русскими мореплавателями Ф.Ф. Беллинсгаузеном [3] и М.П. Лазаревым [4], и хотя Южную полярную область после этого посетили многие иностранные экспедиции и люди уже не раз оставались на зимовку на ледяном континенте, однако о его природе было известно еще очень мало. Неясны были контуры материка на большем протяжении его побережья, да и в существовании самого материка еще были сомнения. Окончательно они были развеяны только во время Международного геофизического года в середине нашего столетия. Были сделаны еще только первые попытки проникнуть в глубь ледяного континента. Когда группа Кемпбелла после первой зимовки выполняла исследования у мыса Адэр и в заливе Терра-Нова, к Южному полюсу впервые в истории подходили полюсные партии Р. Амундсена [5] и Р. Скотта. В то время еще не существовало науки о природных льдах - гляциологии, не было достаточно четких представлений о глобальной циркуляции атмосферы и т.д. Поэтому объяснения некоторых природных явлений, приведенных в книге, кажутся наивными. Это касается, в частности, объяснения природы сильных ветров на побережье Антарктики, осадки айсбергов, морских льдов.
Техника экспедиционных работ в то время, естественно, сильно отличалась от современной. В экспедиции Скотта не было надежной наземной транспортной техники. Были завезены мотосани, но они оказались мало пригодными для использования в антарктических условиях и вскоре вышли из строя. Не было авиации, которая могла бы обнаружить затерявшуюся полевую партию и быстро оказать необходимую помощь и доставить на главную базу. И, что особенно существенно, в этой экспедиции не было радиосвязи, поэтому партия Кемпбелла, застрявшая на вторую зимовку на берегу залива Терра-Нова, оказалась в полной изоляции и люди на главной базе уже считали, что они погибли.
Радиосвязь в то время уже существовала, и Скотт, отправляясь в свою последнюю экспедицию, намеревался применить ее в Антарктиде, однако это намерение не осуществилось: на экспедиционном корабле не хватило места для сравнительно громоздкого и тяжелого оборудования. Впрочем, и при наличии этого оборудования наладить в то время надежную радиосвязь в Антарктиде, как показал позднее опыт австралийской экспедиции Д. Моусона [6], было бы не так просто.
Отсутствие радиосвязи, без которой в настоящее время не обходится ни одна, даже самая захудалая, экспедиция, ставила экспедицию Скотта в ряд экспедиций прошлого века, когда корабли, уходя в дальние плавания, надолго теряли связь с родиной. Интересно отметить, что о таком важном событии, как достижение Южного полюса, которое состоялось 16 декабря 1911 года, мир узнал только через три месяца, в марте 1912 года, когда экспедиционный корабль норвежской экспедиции <Фрам> [7] прибыл на остров Тасмания и Амундсен из города Хобарт сообщил по кабельной связи о своей победе и благополучном завершении экспедиции. Почти год мир ничего не знал о трагедии, которой закончился поход к Южному полюсу Скотта. Участникам его экспедиции, находившимся на главной базе на полуострове Росса, стало ясно, что полюсная партия погибла, еще в марте 1912 года, а в Англии и других странах об этом узнали только в феврале 1913 года, когда экспедиционный корабль <Терра-Нова> вернулся из Антарктики. Жена Р. Скотта, Кэтлин, не подозревая о трагедии, отправилась встречать экспедицию на пароходе и только уже вблизи Новой Зеландии узнала, что ее мужа давно нет в живых.
В современных условиях такая <одиссея> на побережье Антарктики маловероятна. Радиосвязь и авиация позволяют быстро связаться с потерпевшими бедствие и при первой же возможности оказать им необходимую помощь. Кроме того, сейчас в Антарктике работают не одна-две экспедиции, как во времена Скотта, а ежегодно больше десяти, и на материке и ближайших островах постоянно действуют около 40 научных станций 13-14 государств.
Действующий с 23 июня 1961 года Договор об Антарктике, узаконивший свободу научных исследований в Южной полярной области и объявивший ее демилитаризованной зоной, предусматривает также взаимопомощь экспедиций различных стран, работающих на ледяном континенте. И это положение свято соблюдается. Можно привести много примеров, когда полярники различных стран выручали друг друга в критических положениях. Так, в 1958 году экипаж советского самолета под командованием В.М. Перова спас от неминуемой гибели группу бельгийских полярников, оказавшихся в безвыходном положении в одном из горных районов Земли Королевы Мод в результате авиационной катастрофы. Не раз советские полярники оказывали экстренную помощь своим соседям - участникам Австралийской антарктической экспедиции и японцам.
Интересно отметить, что в книге упоминаются и русские участники экспедиции Скотта - каюр Дмитрий Горев и конюх Антон Омельченко. Горев по заданию Скотта приобрел собак в Сибири, а затем доставил их через Владивосток и Сидней в Новую Зеландию, в порт Литтелтон, где стояло экспедиционное судно. А. Омельченко приобрел для экспедиции на Дальнем Востоке маньчжурских лошадей и также доставил их на <Терра-Нову>. Они оба принимали участие в походах вспомогательных партий, обеспечивших поход Р. Скотта на Южный полюс, а также в походах поисковой партии после гибели Скотта. Пристли упоминает об Антоне Омельченко в эпизоде, где описывается разгрузка лошадей с корабля и доставка их на берег вплавь. Из этого эпизода видно, что Омельченко пользовался уважением среди членов экспедиции. Именем Горева Пристли назвал один из пиков вулкана Эребус (пик Дмитрия), что также свидетельствует об уважении, которое завоевал в этой экспедиции наш соотечественник.
За три четверти века, отделяющие нас от событий, описанных в книге Р. Пристли, многое изменилось. На ледяном континенте появились современные научные поселки с электростанциями и надежными средствами связи. В экспедиционных работах широко применяется авиация (самолеты и вертолеты). Ряд экспедиций, в том числе и Советская, используют для перевозки людей и научного оборудования в Антарктиду тяжелые межконтинентальные воздушные лайнеры, сократившие время поездки на ледяной континент с четырех-пяти недель до нескольких дней. Современные гусеничные снегоходы давно уже вытеснили собачьи упряжки как транспортное средство. Коренным образом изменились и методы экспедиционных работ. Для составления карт применяется аэрофотосъемка, а в последние десятилетия - и спутниковая информация. Современная аппаратура позволяет не только сфотографировать обширные пространства Антарктического материка, но и, измерив толщину мощного ледникового покрова, составить карты его ложа. Спутниковая информация позволяет оперативно следить за изменением ледовой обстановки в Южном океане, за изменением береговой линии, движением айсбергов и погодой на обширных пространствах Антарктики. Не изменилась только суровая природа Южной полярной области. Все так же, как и во время экспедиции Скотта, на побережье Антарктиды бушуют ураганные ветры, беснуются метели, а в глубине материка свирепствуют ужасающие морозы.
В настоящее время в тех местах, где происходили события, описанные в этой книге, ведут исследования экспедиции США и Новой Зеландии. Их базы - Мак-Мёрдо и Скотт - находятся на полуострове Росса, а англичане еще до Международного геофизического года сосредоточили свои усилия на противоположной стороне материка - Антарктическом полуострове и побережье моря Уэдделла, где создали сеть своих научных станций и развернули полевые маршрутные работы. О героях книги Р. Пристли напоминают в этом районе географические названия: кроме уже упоминавшегося ледника Пристли, на карте вы можете найти ледник Кемпбелла, а также горные вершины Дикасон, Браунинг, Левик и Абботт.

Г. Тазиев
НА ВУЛКАНАХ (фрагмент)

Тазиев Г. На вулканах. Пер. с франц. М. Исакова, В. Котляра. Под ред. д-ра геол.-мин. наук М.Г. Леонова. М.: Мир. 1987.
Haroun Tazieff
La Soufriere Et Autres Volcans. La volcanologie en danger (1978).
EREBUS volcan antarctique (1978).
Sur l'Etna (1984).

OCR: Васильченко Сергей

<...>
Мне выпало дважды беседовать с Реймондом Пристли. Жаль, что не успел приехать к нему в третий раз сразу же по возвращении с острова Росса. Мне хотелось закончить сначала монтаж фильма, который мы там отсняли, и показать ему кадры далекого кусочка планеты, обязанного своей известностью ему и его спутникам. Пристли было уже за девяносто, и он меня не дождался...
Это был высокий худой старик с приветливым лицом, вглядываясь в которое, я никак не узнавал красавца с фотографии, сделанной на склоне Эребуса в 1908 или 1912 г. В качестве геолога Пристли участвовал в экспедициях Шеклтона и Скотта; во время последней он с тремя спутниками - Граном, Эбботом и Хупером - возглавил восхождение на действующий и <не тронутый> наукой вулкан. Реймонд Пристли с гордостью рассказывал мне о подъеме на Эребус, совершенном шестьдесят лет назад, а я, несмотря на все старания, был не в силах отождествить почтенного собеседника с красавцем-полярником, запомнившемся мне по старинному снимку. Я спросил, какие вулканические проявления бросились им в глаза. К сожалению, геолога интересовали уникальные породы и кристаллы. Собеседник упомянул о густых клубах сернистого дыма. Даже небольшой взрыв, обрушивший на Грана заряд шлака, не произвел на Пристли особого впечатления. Сам он находился в этот момент 50 м ниже и поначалу принял взрыв за внезапный снежный заряд.
Я обнаружил у сэра Реймонда граничившее с безразличием равнодушие к вулканизму, характерное для большинства европейских геологов старой школы. Зато у меня фигура Пристли вызывала живейший интерес: помимо одного матроса в Австралии, он был единственным оставшимся в живых участником легендарных экспедиций <Нимрода> (1907-1909) [8] и <Терра Новы> (1911-1912), более того, он не только принимал участие в покорении Эребуса, но и был первым геологом, заглянувшим в вулкан. Нужно ли говорить, как мне были интересны его впечатления.
Я познакомился с сэром Реймондом задолго до того, как мне пришло невероятное приглашение принять участие в экспедиции на Эребус. Случилось это в Лондоне на приеме в Королевском географическом обществе. После вручения мне золотой медали общества я прочел доклад о наших экспедициях в Афар [9]. Оказавшись неожиданно перед человеком, поразившим еще в детстве мое воображение, человеком, которому не осмеливался подражать даже в мечтах, я впал в полное замешательство. Юношеская застенчивость, которую мне обычно довольно ловко удается скрыть, захлестнула все мое естество и помешала спросить о том, что интересовало меня по-настоящему. Вместо этого я задал ему несколько в меру глупых и банальных вопросов; тот факт, что в те времена я оставил всякую надежду отправиться когда-нибудь в Антарктиду и уж тем более заняться там изучением вулканизма, не может служить мне оправданием. Перед тем как расстаться, сэр Реймонд великодушно преподнес мне в подарок кристалл анортоклаза, отколотый более полувека назад на вершине Эребуса. Подобный кристалл и сегодня считается у минералогов редкостью, хотя впоследствии мы привезли из Антарктиды несколько сот образцов. А тогда и говорить нечего - это был подлинный раритет, к тому же добытый одним из покорителей вулкана! Получив такой подарок из рук человека, который первым на всем белом свете своими глазами увидел поразительную лаву и причудливые кристаллы ледового континента, я преисполнился незаслуженной гордостью, весьма щекотавшей самолюбие.
Когда через несколько лет передо мной открылась перспектива побывать на Эребусе, я написал Реймонду Пристли и вторично увиделся с ним. Шестьдесят семь лет спустя после открытия Россом этого волшебного вулкана на него впервые взошли люди; еще шестьдесят шесть лет спустя нам предстояло попытаться спуститься в его кратер...

ПРИМЕЧАНИЯ

Если не указано другое, то - примечания составителя сборника.

1. Скотт Роберт Фолкон (1868-1912) - английский исследователь Антарктиды. В 1901-1904 гг. руководитель экспедиции, открывшей п-ов Эдуарда VII. В 1911-1912 гг. - руководитель экспедиции, достигшей 18.01.1912 Южного полюса (на 33 дня позже Р. Амундсена). Погиб на обратном пути.
2. Шеклтон (Shackleton) Эрнест Генри (1874-1922) - английский исследователь Антарктики. В 1901-1903 гг. - участник экспедиции Р. Скотта; в 1907-1909 гг. - руководитель экспедиции к Южному полюсу (достиг 88°32' ю. ш., открыл горную цепь на Земле Виктории, Полярное плато и ледник Бирдмора). В 1914-1917 гг. - руководитель экспедиции к берегам Антарктиды.
3. Беллинсгаузен Фаддей Фаддеевич (Фабиан Готлиб) (9 (20) сентября 1778 г., Лахетагузе, остров Эзель, Эстония - 13 (25) января 1852 г., Кронштадт) - русский мореплаватель, дважды обогнувший Землю, первооткрыватель Антарктиды.
Детство прошло в родовом имении Пилгузе, на балтийском острове Эзель (ныне - Сааремаа). В 1789 г. Беллинсгаузен поступил в Морской кадетский корпус в Кронштадте. После его окончания в 1797 г. шесть лет плавал по Балтике на судах Ревельской эскадры. Любовь к наукам была замечена командиром Кронштадтского порта, рекомендовавшим Беллинсгаузена Ивану Крузенштерну, под руководством которого в 1803-1806 гг. Беллинсгаузен совершил первое кругосветное плавание на корабле <Надежда>, выполнив почти все карты, вошедшие в <Атлас к путешествию вокруг света капитана Крузенштерна>.
В июне 1819 г. капитана 2-го ранга Ф.Ф. Беллинсгаузена назначили командиром трехмачтового парусного шлюпа <Восток> и начальником экспедиции для поисков шестого континента, организованной с одобрения Александра I. Капитаном второго шлюпа <Мирный> был определен молодой лейтенант Михаил Лазарев. 4 июля 1819 г. суда вышли из Кронштадта. 16 января 1820 г. корабли Беллинсгаузена и Лазарева в районе Берега Принцессы Марты подошли к неизвестному <льдинному материку>. Этим днем датируется открытие Антарктиды.
Еще трижды в это лето они пересекали Южный полярный круг; в начале февраля вновь приблизились к Антарктиде у Берега Принцессы Астрид, но из-за снежной погоды не смогли его хорошо рассмотреть. В марте, когда плавание у берегов материка из-за скопления льдов стало невозможным, суда по договоренности разлучились, чтобы встретиться в порту Джексон (ныне - Сидней). Беллинсгаузен и Лазарев отправились туда разными маршрутами. Были произведены точные съемки архипелага Туамоту, обнаружен ряд обитаемых атоллов, в том числе острова Россиян.
В ноябре 1820 г. корабли вторично направились в Антарктиду, обогнув ее со стороны Тихого океана. Были открыты острова Шишкова, Мордвинова, Петра I, Земля Александра I. 30 января, когда выяснилось, что шлюп <Восток> дал течь, Беллинсгаузен повернул на север и через Рио-де-Жанейро и Лиссабон 24 июля 1821 г. прибыл в Кронштадт, завершив свое второе кругосветное плавание. Участники экспедиции пробыли в плавании 751 день, прошли более 92 тыс. км. Было открыто 29 островов и 1 коралловый риф.
По возвращении из антарктической <кругосветки> Ф.Ф. Беллинсгаузен два года командовал флотским экипажем, три года занимал штабные должности; в 1826 г. возглавил флотилию в Средиземном море; участвовал в осаде и штурме Варны. В 1831-1838 гг. руководил флотской дивизией на Балтике; с 1839 г. до кончины был военным губернатором Кронштадта, а на время летних плаваний ежегодно назначался командующим Балтфлотом.
В 1843 г. получил звание адмирала. Беллинсгаузен многое сделал для укрепления и благоустройства Кронштадта; по-отечески заботился о подчиненных, добиваясь улучшения питания матросов; основал морскую библиотеку. Биографы Беллинсгаузена отмечали его доброжелательность и хладнокровие: присутствие духа он сохранял как под неприятельским огнем, так и в борьбе со стихией.
Беллинсгаузен был женат и имел четырех дочерей. Умер в Кронштадте, где в 1869 г. ему был поставлен памятник. Его именем названы море в Тихом океане и подводная котловина, ледник в Антарктиде и антарктическая станция, мыс на острове Сахалине и три острова.
Сочинения: <Двукратные изыскания в Южном Ледовитом океане и плавание вокруг света в продолжение 1819, 1820, 1821 годов, совершенные на шлюпах "Восток" и "Мирный"...> (1831, 1949, 1960 гг.).
4. Лазарев Михаил Петрович (3 (14) ноября 1788 г., Владимир - 11 (23) апреля 1851 г., Вена, похоронен в Севастополе) - русский мореплаватель, трижды обогнувший Землю, флотоводец, один из первооткрывателей Антарктиды, адмирал (1843 г.).
Родился в семье владимирского губернатора, но рано потерял родителей. По ходатайству Гаврилы Державина в 1800 г. определен в Морской кадетский корпус. В 1803-1808 гг. волонтером на судах британского флота плавал в Атлантике, у Антильских островов и в Индийском океане, участвовал в Трафальгарском сражении (1805 г.) и в войне со Швецией (1808 г.); за отличие произведен в лейтенанты (1810 г.).
В 1813-1816 гг., командуя корветом <Суворов>, совершил свое первое кругосветное плавание из Кронштадта к берегам Русской Америки и обратно; на пути туда (1814 г.) в Тихом океане обнаружил пять необитаемых атоллов (острова Суворова) - первое российское открытие в южном полушарии; доставил из Перу в Петербург почти 13 тонн коры хинного дерева, а также американских лам, альпака и викунью, невиданных дотоле в России представителей семейства верблюдовых.
В 1819 г. Лазарев получил назначение в экспедицию по поискам Южного материка, должность начальника которой долгое время оставалась вакантной. Лишь за месяц до выхода в море на нее утвердили Фаддея Беллинсгаузена, ставшего одновременно командиром шлюпа <Восток>. Все трудности по набору экипажей (около 190 человек), обеспечению всем необходимым для длительного плавания в высоких широтах легли на плечи лейтенанта Лазарева, командира шлюпа <Мирный>. В 1819-1821 гг. оба корабля совершили первое кругосветное плавание к берегам Антарктиды. Для Лазарева это было второе кругосветное плавание. Благодаря мореходному искусству Лазарева парусные шлюпы ни разу не разлучались. Во время этой экспедиции, ознаменовавшей открытие Антарктиды, были определены географические координаты якорных стоянок и местонахождения шлюпов в море, а также выполнены магнитометрические измерения.
Третье кругосветное плавание в должности капитана Лазарев осуществил в 1822-1825 гг. на фрегате <Крейсер>, когда были проведены научные исследования по метеорологии, океанографии и этнографии. Экспедиция проходила по маршруту Кронштадт - Рио-де-Жанейро - мыс Доброй Надежды - Русская Америка - мыс Горн - Кронштадт.
В 1827 г. Лазарев отличился в Наваринском сражении и был произведен в контрадмиралы; руководимый им линейный корабль <Азов> первым из судов русского флота удостоен георгиевского флага. Два следующих года его эскадра блокировала Дарданеллы. В 1830 г. Лазарев вернулся в Кронштадт, но уже в 1832 г. получил назначение начальником штаба Черноморского флота. По его приказу лейтенанты Ефим Путятин и Владимир Корнилов выполнили опись берегов и промеры глубин проливов Дарданеллы и Босфор. Используя хорошие личные отношения с турецкими властями, Лазарев направил яхту под командованием Егора Манганари заснять южное побережье Черного моря.
В конце 1834 г. Лазарев назначен главным командиром Черноморского флота и военным губернатором Николаева и Севастополя. В 1838-1840 гг. возглавил военные операции на море против кавказских горцев; подготовил к десантным операциям моряков и сухопутные подразделения; по его поручению Михаил Манганари в 1840-1843 гг. нанес на карту крымские и абхазские берега Черного моря, а в 1845-1848 гг. выполнил съемку Мраморного моря. Были изданы лоции Азовского и Черного морей.
М.П. Лазарев прекрасно понимал превосходство машинных судов над парусными и был сторонником создания сильного парового флота. Он построил в Севастополе пять первоклассных батарей, морскую библиотеку, морское собрание, морские казармы, сухие доки и два училища. Под его непосредственным наблюдением с николаевской верфи были спущены на воду два линейных корабля и фрегат.
М.П. Лазарев воспитал плеяду выдающихся командиров и флотоводцев, включая П.С. Нахимова, В. А. Корнилова, В.И. Истомина, Г.И. Бутакова, Е.В. Путятина, И.С. Унковского. Он добился значительного улучшения условий жизни матросов. Отличительными качествами характера Лазарева были инициатива и смелость, быстрота в принятии решений, добропорядочность и честность. Он был женат, имел дочь. Его именем названы море, шельфовый ледник, антарктическая станция, атолл, остров, поселок, бухта и два мыса.
5. Амундсен (Amundsen) Руал (1872-1928) - норвежский полярный путешественник и исследователь. Первым прошел Северо-Западным проходом на судне <Йоа> от Гренландии к Аляске (1903-1906). Руководил экспедицией в Антарктику на судне <Фрам> (1910-1912). Первым достиг Южного полюса (14.12.1911). В 1918-1920 гг. прошел вдоль северных берегов Евразии на судне <Мод>. В 1926 руководил первым перелетом через Северный полюс на дирижабле <Норвегия>. Погиб вместе с экипажем самолета <Латам-47> в Баренцевом море во время поисков итальянской экспедиции У. Нобиле, ранее вылетевшей к Северному полюсу на дирижабле <Италия> и потерпевшей крушение.
6. Моусон (Mawson) Дуглас (1882-1958) - австралийский исследователь Антарктики. Участник экспедиции Шеклтона в 1908-1909 гг., где входил в состав партии, совершившей поход к Южному магнитному полюсу. В 1911-1914 гг. Моусон был начальником экспедиции в Восточную Антарктиду. Два года зимовал на Земле Адели. В 1929-1931 гг. Моусон руководил австралийскими экспедициями на судне <Дискавери>. Эта экспедиция за два летних рейса сделала описание значительной части берегов Восточной Антарктиды. Именем Моусона названа современная австралийская антарктическая станция. Моусон участвовал в обсуждении международных программ по изучению Антарктики в период Международного геофизического года (1956-1958 гг.). Был другом советских полярников. Умер в 1958 году.
7. <Фрам> ("Fram" - норв. <Вперед>) - норвежское моторно-парусное судно, построенное для дрейфующей экспедиции Фритьофа Нансена по проекту судостроителя Колин Арчера в 1892 г.; водоизмещение 402 т. Корпус судна был сконструирован наподобие половинки разрезанной скорлупы кокосового ореха, благодаря чему судно при сжатии льдов выжималось наверх. Первый рейс <Фрама> - трехлетний дрейф экспедиции под руководством Ф. Нансена, а затем О. Свердрупа через Арктический бассейн от Новосибирских островов в Гренландское море (1893-1896 гг.). В 1898-1902 гг. Свердруп совершил на <Фраме> экспедицию в северную часть Канадского Арктического архипелага. В 1910-1912 Р. Амундсен плавал на <Фраме> в Антарктику. В 1930-х гг. <Фрам> превращен в музей. На берегу полуострова Бюгдё в Осло его поместили под стеклянную крышу.
8. <Нимрод> - экспедиционное судно Э. Шеклтона.
9. См. [Тазиев Г. Запах серы. М.: Мысль, 1980.]. (Прим. ред. книги [Тазиев Г. На вулканах. М.: Мир. 1987.]).

OCR и корректура: Готье Неимущий (Gautier Sans Avoir). saus@inbox.ru

Примечания редактора к тексту неудовлетворительны. Помимо не всегда верных мест их расположения (не после первого упоминания, а после второго и т.д.; в электронной версии исправлено), они часто отсутствуют там, где надо. Почему мы обязаны знать, например, что такое, извините за выражение, <сераки>? Этот термин не разъяснен (оказалось - просто ледяные зубцы на леднике). Опять же <снежура>, <шкимушка>. Есть и другие примеры.
Определенная путаница также и с приведенными температурами по Фаренгейту. Редакция указала, что все значения в тексте - по Фаренгейту, однако мы встречаем, например, такое: <...я застал в комнате температуру 13°, но между четырьмя и шестью часами ночи наше отопление заглохло окончательно, и она упала до 9°>. При пересчете на градусы Цельсия мы получаем исходную температуру в комнате минус 11° при работающем отоплении, которая затем упала до минус 13°. Столь низкие температуры в домике даже полярников сомнительны.
Некоторые примечания, несмотря на их метку в тексте, просто отсутствуют.
Возможно, указанные недостатки были исправлены <Гидрометеоиздатом> при переиздании труда в 1989 г.
Впереди текста <Комментариев и примечаний> (как и в книжной версии) идет перевод английских мер в метрические (систему СИ). Составлявшие этот перечень забыли часто встречающуюся в книге пинту - добавлена.
Параллельный перевод английских мер в обычные нам в тексте (в квадратных скобках) введен выполнившим OCR. Не следует обращать внимание на слишком точные получившиеся значения типа 3965 м. Последнее является простым переводом 13.000 футов в метры.
Возможно, указанный параллельный перевод сделан напрасно - он слишком часто встречается и пестрит в тексте. Но - это значит, что в книге часто встречаются численные значения, и вряд ли мы каждый раз будем в уме переводить их в привычные нам. А если не будем, то - для чего они вообще. Впрочем каждый, кого раздражает параллельный перевод английских мер в систему СИ, может, немного потрудившись, удалить все это, включив поиск на квадратные скобки (ссылки же в квадратных скобках легко отличить - они не имеют размерности).
Электронная версия содержит дополнительные материалы о Р. Пристли (сборник !Intro_After.rtf), в том числе предисловие к книге канд. геогр. наук Л.И. Дубровина и, видимо, его же, <Об авторе>. Примечания ко всем дополнительным материалам находятся в том же файле !Intro_After.rtf.
Изданный <Гидрометеоиздатом> в 1985 г. и (вероятно аутентично; надеемся - с исправленными ошибками) в 1989 г. (см. !Intro_After.rtf) перевод на русский язык книги сэра Р. Пристли, по-видимому, хорошо соответствует англоязычному оригиналу. Во всяком случае, близко количество страниц и одинаково число фотоиллюстраций (подробнее см. !Intro_After.rtf).
Книга содержит невероятное количество иллюстраций - 150 фотографий, 4 схемы и 3 карты. Все они являются документами 1911-1912 гг. и, в связи с этим, имеют информационную ценность. Как говорил один персонаж: <Это документ, между прочим...>. Данные фото - как бы наш взгляд в начало XX века: где еще увидишь исследователей Антарктиды тех времен...
Выполнивший OCR, оказавшись в затруднении, какие фотографии выбрать, представил их все 150 (каталог PHOTO). Оригиналы книжной версии не отличались хорошим качеством, что и не удивительно, учитывая давность фотографий и многочисленность перепечаток. Сравнение их с обработанными электронными аналогами показывает, что качество последних лучше (во всяком случае, на взгляд выполнившего OCR). Кроме того, размер электронных аналогов на экране при разрешении 1024х768 почти для всех фото такой же или больше, чем в книжном оригинале (при 800х600, соответственно, просто больше). Единственно - в связи с очень узкими полями у корешка (порядка 1 см; затрудняло сканирование), некоторые особенно широкие фотографии немного урезаны у одного из краев (на взгляд - без потери информации).
Огромное количество фотоматериала (каталог PHOTO составляет 4,62 Мб) увеличило размер полной электронной версии (в *.doc и с иллюстрациями) до крайности. Но - <Кто может вместить, да вместит> (Мф. 19:12); <Еще многое имею сказать вам; но вы теперь не можете вместить> (Ин. 16:12). У кого связь способна вместить - да вместит, а у кого нет - пусть довольствуется малой версией (в *.rtf и без фотоматериалов).
Фотоиллюстрации не всегда можно однозначно связать с конкретными местами в тексте (редакторы книги наверняка размещали их отчасти исходя из удобства). Поэтому в полной электронной версии в начале каждой главы просто приведен список файлов включенных в нее фотографий.
Конечно, не все фотографии нам <одинаково полезны>. Значительную долю, например, составляют фото пингвинов в разных видах. К пингвинам члены экспедиции Р. Пристли (или выполнивший большинство фото доктор Левик) явно питали прямо-таки страсть. Однако нам все равно, в каком веке или году снимали тех пингвинов; лучше бы исследователи представили нам больше собственных фотографий и сценок своего быта 1911-1912 гг.
А исследователи, похоже, стеснялись сниматься. Например, на групповом снимке членов Северной партии перед началом работ (008.jpg) из 6-ти полярников в объектив смотрит один Абботт. Туда же застенчиво скосился исподлобья еще и доктор Левик. Остальные четверо во главе с начальником лейтенантом Кемпбеллом смотрят куда угодно, но только не в камеру, причем смотрят в разные стороны. Как будто полярники впервые участвуют в съемках эротического характера и сильно смущаются.
В электронной версии проставлено ударение на <у> в словах типа бульшая и стуит. Есть и <б>. Следует иметь в виду, что <у> и <б> являются не буквами, а символами Word (Латиница 1). В *.txt подобные символы не воспроизводятся, а в *.htm же они отображаются корректно только когда при конвертировании задают не кириллицу, а многоязыковую поддержку.
О книге. Внеплановая дополнительная зимовка 6-ти исследователей в ледяной пещере Антарктиды (корабль не смог забрать их из-за льдов), почти без европейских припасов и снаряжения, совершенно уникальна в своем роде. Эти англичане 7 антарктических месяцев вели жизнь эскимосов - питались тушами тюленей и пингвинов, а отапливались и освещались их жиром. За двумя исключениями - эскимосы не живут в столь суровых условиях, тем более - не зимуют. И эскимосы не ходят зимой в рваной и изношенной летней одежде, расползающейся так, что некуда ставить заплаты. Зима же в Антарктиде, как видно из данной и других работ, весьма отличается в худшую сторону от зимы в Арктике и даже, видимо, от зимы в центральной Гренландии. Зимние ветры в Антарктиде не позволяют даже ходить (сбивают с ног; передвигаться можно только раком), а температуры очень низки. Поэтому то, что зимовщики все до единого выжили и даже почти все сохранили работоспособность, является великим достижением. В качестве некоторой аналогии можно упомянуть зимовки в центральной Гренландии членов английской экспедиции Джино Уоткинса и немецкой - Альфреда Вегенера (см. [Скотт Дж. Ледниковый щит и люди на нем. М.: Географгиз. 1959. - 112 с.]).


ПЕРЕВОД АНГЛИЙСКИХ МЕР В МЕТРИЧЕСКИЕ

Галлон - 4,546 литра.
Миля морская - 1852 метра.
Миля сухопутная - 1609 метров.
Фут - 30,5 сантиметра.
Ярд - 91,5 сантиметра.
Дюйм - 25,4 миллиметра.
Морская сажень - 1,83 метра.
Тонна <длинная> - 1,016 тонны.
Центнер - 50,8 килограмма.
Стоун - 6,35 килограмма.
Фунт коммерческий - 453,6 грамма.
Унция - 29,8 грамма.
Пинта - 0,568 л (в Великобритании).
Для перевода градусов Фаренгейта в градусы Цельсия следует из данного количества градусов Фаренгейта вычесть 32 и остаток помножить на 5/9 (Прим. ред.).
Шкала Фаренгейта - температурная шкала, 1 градус которой (1°F) равен 1/180 разности температур кипения воды и таяния льда при атмосферном давлении, а точка таяния льда имеет температуру +32°F. Температура по шкале Фаренгейта связана с температурой по шкале Цельсия (t°С) соотношением t°С = 5/9 (t°F - 32). Предложена Г. Фаренгейтом в 1724 г. (Прим. выполнившего OCR.)

КОММЕНТАРИИ И ПРИМЕЧАНИЯ

Если не отмечено другое, то - комментарии и примечания, видимо, научного редактора кандидата географических наук Л.И. Дубровина (в книге не указано).

1. Таблицу перевода английских мер в метрические см. выше в Comments.rtf. (Прим. перев.)
2. Дж. Росс очень странно назвал свои суда: <Эребус> - явно от греческого <эреб> (мрак), а латинское <террор> означает страх, ужас. (Прим. выполнившего OCR.)
3. В 1773-1775 гг. известный английский мореплаватель Джеймс Кук в поисках Южного континента совершил плавание в водах Южного океана, но материка не обнаружил. Завершив свое плавание, он записал: <Я обошел океан южного полушария на высоких широтах и совершил это таким образом, что неоспоримо отверг возможность существования материка, который если и может быть обнаружен, то лишь близ полюса, в местах, недоступных для плавания>. 28 января 1820 г. Антарктический материк был открыт русской экспедицией Ф.Ф. Беллинсгаузена и М.П. Лазарева.
4. Росс (Ross) - английские полярные исследователи, дядя и племянник: 1) Джон (1777-1856) - руководитель двух экспедиций по отысканию Северо-Западного прохода: экспедиция 1818 г. проследила западный берег Гренландии до пролива Смит и все Атлантическое побережье о. Баффинова Земля; экспедиция 1829-1833 гг. открыла о. Кинг-Уильям и п-ов Бутия. 2) Джеймс Кларк (1800-1862) - участник шести арктических экспедиций по отысканию Северо-Западного прохода (1818-1833 гг.). В 1831 г. открыл северный магнитный полюс. В 1840-1843 гг. совершил три плавания в Антарктику; открыл море и ледяной барьер, названные его именем, Землю Виктории, вулканы Эребус и Террор. (Прим. выполнившего OCR.)
5. На советских картах Южной полярной области за границу Антарктического материка принимается внешний край шельфовых ледников. Таким образом, обширная окраинная зона, площадь которой составляет более 1,5 млн. км2, т.е. больше 11% площади всего материка, считается частью Антарктиды. Справедливость такого положения подтверждается следующими фактами:
- Геологи и геоморфологи, изучающие Антарктиду, считают, что ее мощный ледниковый покров является не чем иным, как плащом [так] четвертичных отложений, представленных мономинеральной породой - глетчерным льдом. Мощность этого покрова достигает 4,5 км, а возраст в нижних слоях составляет сотни тысяч лет. При этом следует отметить, что значительная доля льда в строении коры и даже самих планет Солнечной системы не такое уж редкое явление - десять спутников Юпитера и Сатурна на 70-90% состоят из льда.
- Та часть Антарктического материка, которая находится выше уровня моря, на 75% состоит изо льда. Таким образом, называя Антарктиду ледяным континентом, мы не прибегаем к метафоре, она действительно состоит в основном изо льда.
- Генетически шельфовые ледники мало чем отличаются от ледникового покрова, лежащего на грунте во внутренних районах материка, - они формируются изо льда, поступившего из соседних районов, и снега, выпавшего на его поверхность.
- В зоне шельфовых ледников льда больше, чем воды. Их толщина в среднем составляет 400-500 м (максимальная почти до километра), а средняя толщина слоя воды под ними - 250-300 м. По объему лед в этой зоне занимает 60%. К тому же граница между шельфовыми ледниками и ледниковым покровом, находящимся на грунте, на большей части побережья почти не различима, в то время как внешний край шельфовых ледников всегда резко очерчен. К этому можно добавить еще и то, что шельфовые ледники находятся, как правило, в пределах шельфа, т.е. не выходят за границу континентальной части земной коры.
Такой взгляд на место шельфовых ледников в Антарктиде привел к пересмотру номенклатурных терминов географических объектов в этой зоне, в результате чего все морские термины внутри зоны были заменены на материковые. Так, остров Росса, поскольку его бульшая часть присоединена к шельфовому леднику, стал называться полуостровом, а остров Рузвельта в глубине шельфового ледника - возвышенностью. Пролив Мак-Мёрдо соответственно стал называться заливом. Однако, учитывая, что книга написана задолго до утверждения новых номенклатурных терминов и чтобы сохранить дух той эпохи, когда она писалась, они оставлены без изменения.
6. Великим Ледяным Барьером Дж. Росс назвал край шельфового ледника, названного впоследствии его именем, однако в дальнейшем Барьером стали называть весь шельфовый ледник, и не только Росса. Это неверно: <барьер>, <ледяной барьер> - только край плавающего ледника, который действительно представляет собой неприступную отвесную ледяную стену, возвышающуюся над морем порой до 40-50 м.
7. Пак - многолетний морской лед, опресненный с поверхности, со сглаженными грядами торосов. Широко распространен в центральных районах Северного Ледовитого океана и очень редко встречается в Южном океане. Здесь и далее автор называет паком просто дрейфующий лед, образующийся осенью и зимой и не отличающийся такой мощностью и прочностью, как настоящий арктический пак.
8. Борхгревинк (Borchgrevink) Карстен (1864-1934) - норвежский путешественник. В 1898-1899 гг. организовал первую зимовку в Антарктиде (у мыса Адэр). Достиг 78°50' ю. ш., описал Ледяной барьер Росса. (Прим. выполнившего OCR.)
9. Джордж Ньюнс - крупный английский книгоиздатель, способствовавший развитию географических исследований в полярных странах. Он финансировал экспедицию К. Борхгревинка, осуществившего первую зимовку на побережье Антарктиды.
10. В начале века (1901-1904 гг.) в Антарктику направилось несколько экспедиций: британская (Р. Скотта) на побережье моря Росса, германская (Э. Дригальского) - в море Дейвиса, шведская (О. Норденшельда) - к Антарктическому полуострову, шотландская (В. Брюса) - в море Уэдделла, к Южным Оркнейским островам, французская (Ж. Шарко) - к западному побережью Антарктического полуострова. Эти экспедиции работали несогласованно, без единой программы. (Прим. ред.)
Скотт Роберт Фолкон (1868-1912) - английский исследователь Антарктиды. В 1901-1904 гг. руководитель экспедиции, открывшей п-ов Эдуарда VII. В 1911-1912 гг. - руководитель экспедиции, достигшей 18.01.1912 Южного полюса (на 33 дня позже Р. Амундсена). Погиб на обратном пути.
Дригальский (Drygalsky) Эрих (1865-1949) - немецкий геофизик и полярный исследователь. В 1891 г. и в 1892-1893 гг. руководил экспедицией к западным берегам Гренландии для исследования материкового льда; в 1901-1903 гг. немецкая антарктическая экспедиция на судне <Гаусс> исследовала Землю Вильгельма II.
Отто Норденшельд - шведский геолог, в 1902-1903 годах возглавил зимовку на острове Сноу-Хилл вблизи Антарктического полуострова. Зимовочная партия совершила поход вдоль западного берега полуострова на юг до шельфового ледника Ларсена.
Брюс Уильям (1867-1921) - шотландский мореплаватель и врач. В 1892-1893 гг. и в 1902-1904 гг. вел океанологические исследования в м. Уэдделла, открыл Землю Котса в Антарктиде. Автор проекта трансантарктического перехода от м. Уэдделла к м. Росса (выполнил В. Фукс в 1957-1958 гг.).
Шарко Жан Батист (1867-1936), полярный исследователь, океанограф. В 1903-1905 гг. и в 1908-1910 гг. руководитель антарктической экспедиции (к Антарктическому п-ову). Участник (с 1926 г.) нескольких экспедиций к берегам Гренландии. Погиб при кораблекрушении. (Прим. выполнившего OCR.)
11. Шеклтон (Shackleton) Эрнест Генри (1874-1922) - английский исследователь Антарктики. В 1901-1903 гг. - участник экспедиции Р. Скотта; в 1907-1909 гг. - руководитель экспедиции к Южному полюсу (достиг 88°32' ю. ш., открыл горную цепь на Земле Виктории, Полярное плато и ледник Бирдмора). В 1914-1917 гг. - руководитель экспедиции к берегам Антарктиды. (Прим. выполнившего OCR.)
12. На современных картах - полуостров Эдуарда VII.
13. Сераки (франц. единственное число serac) - ледяные зубцы на поверхности ледника; образуются при обрушении и неравномерном таянии ледяных перегородок между поперечными трещинами в области ледопадов. (Прим. выполнившего OCR.)
14. Имеются в виду зоолог Хансен из экспедиции Борхгревинка и члены Южной партии экспедиции Р. Скотта, погибшие на обратном пути от Южного полюса.
15. Леер (от голл. leier) - ограждение (тросовое, из металлических труб и пр.) вдоль бортов, вокруг люков и т.д. на судне, а также трос для постановки некоторых парусов. Спасательный леер - трос на бортах спасательной шлюпки. (Прим. выполнившего OCR.)
16. Припай - неподвижный морской лед, образующийся главным образом вдоль побережий арктических и антарктических морей. Может простираться на расстояние от нескольких метров до сотен километров от берега. (Прим. выполнившего OCR.)
17. Баттер (Butter) - <масло> (англ.). (Прим. перев.)
18. Маккай - участник экспедиции Шеклтона 1907-1909 гг. (Прим. перев.)
19. Пингвин Адели распространен шире всех других видов пингвинов и наиболее многочислен в Антарктике. Довольно крупная птица высотой до 80 см. Питается ракообразными и, менее, рыбой и головоногими моллюсками. Гнездится по берегам Антарктического материка и на близких к нему островах. Вне времени гнездования кочует, удаляясь от родных мест на 600-700 км. Гнездовые колонии размещаются на твердом, свободном от снега грунте и, вероятно, поэтому колонии бывают в очень ветреных местах. В кладке обычно 2 яйца. (Прим. выполнившего OCR.)
20. Автор ошибочно называет так полуостров Эдуарда VII (см. прим. 12).
21. Амундсен (Amundsen) Руал (1872-1928) - норвежский полярный путешественник и исследователь. Первым прошел Северо-Западным проходом на судне <Йоа> от Гренландии к Аляске (1903-1906). Руководил экспедицией в Антарктику на судне <Фрам> (1910-1912). Первым достиг Южного полюса (14.12.1911). В 1918-1920 гг. прошел вдоль северных берегов Евразии на судне <Мод>. В 1926 руководил первым перелетом через Северный полюс на дирижабле <Норвегия>. Погиб вместе с экипажем самолета <Латам-47> в Баренцевом море во время поисков итальянской экспедиции У. Нобиле, ранее вылетевшей к Северному полюсу на дирижабле <Италия> и потерпевшей крушение. (Прим. выполнившего OCR.)
22. Нансен (Nansen) Фритьоф (1861-1930) - норвежский исследователь Арктики, иностранный почетный член Петербургской АН (1898 г.). В 1888 г. первым пересек Гренландию на лыжах; в 1893-1896 гг. руководил экспедицией на <Фраме>. В 1920-1921 гг. - верховный комиссар Лиги Наций по делам военнопленных, один из организаторов помощи голодающим Поволжья (в 1921 г.). Нобелевская премия Мира (1922 г.). Умер от <утомления> (по-видимому, от сердечной недостаточности) после лыжной прогулки. (Прим. выполнившего OCR.)
23. <Фрам> ("Fram" - норв. <Вперед>) - норвежское моторно-парусное судно, построенное для дрейфующей экспедиции Фритьофа Нансена по проекту судостроителя Колин Арчера в 1892 г.; водоизмещение 402 т. Корпус судна был сконструирован наподобие половинки разрезанной скорлупы кокосового ореха, благодаря чему судно при сжатии льдов выжималось наверх. Первый рейс <Фрама> - трехлетний дрейф экспедиции под руководством Ф. Нансена, а затем О. Свердрупа через Арктический бассейн от Новосибирских островов в Гренландское море (1893-1896 гг.). В 1898-1902 гг. Свердруп совершил на <Фраме> экспедицию в северную часть Канадского Арктического архипелага. В 1910-1912 Р. Амундсен плавал на <Фраме> в Антарктику. В 1930-х гг. <Фрам> превращен в музей. На берегу полуострова Бюгдё в Осло его поместили под стеклянную крышу. (Прим. выполнившего OCR.)
24. Антон Лукич Омельченко (1883-1932) - один из двух русских участников экспедиции Р. Скотта.
25. Здесь и далее автор уделяет много внимания ветрам южной четверти, поскольку они несли с собой штормы и метели. Это не что иное, как стоковые ветры, о которых в то время еще не было представления. Эти ветры возникают в результате движения масс воздуха из центральных районов материка вниз по ледниковому склону. Они отличаются своей силой и постоянством в направлении. В море они не распространяются и затухают в 10-15 км от берега.
26. Эрратические валуны (от лат. erraticus - блуждающий) - валуны, перенесенные ледником на большие расстояния и состоящие из пород, отсутствующих в местах их нахождения. (Прим. выполнившего OCR.)
27. Из растений в Антарктиде есть лишайники, грибы, бактерии и многочисленные виды водорослей. На Антарктическом полуострове есть два вида цветковых растений - одно из семейства злаковых (щучки) и одно из семейства гвоздичных. Из представителей животного мира на Антарктическом материке больше всего птиц. Есть и мелкие беспозвоночные животные - паукообразные и насекомые (около 50 видов), которые обитают в оазисах и в горных районах, даже вблизи полюса. На Антарктическом полуострове встречается наиболее высоко развитое насекомое - бескрылая мушка бельжика.
28. Северное побережье Земли Виктории лежит южнее 70° ю. ш. и, следовательно, находится далеко от зоны западных ветров. У побережья преобладают восточные ветры и течения, которые вызывают дрейф льдов и айсбергов того же направления.
29. Глетчер (нем. Gletscher; от лат. glacies - лед) - синоним более употребительного термина <ледник>. (Прим. выполнившего OCR.)
30. Здесь и далее температура воздуха дана по шкале Фаренгейта. (Прим. ред.)
Шкала Фаренгейта - температурная шкала, 1 градус которой (1°F) равен 1/180 разности температур кипения воды и таяния льда при атмосферном давлении, а точка таяния льда имеет температуру +32°F. Температура по шкале Фаренгейта связана с температурой по шкале Цельсия (t°С) соотношением t°С = 5/9 (t°F - 32). Предложена Г. Фаренгейтом в 1724 г. (Прим. выполнившего OCR.)
31. Ошибка, видимо, переводчика. Шесть кабинок по 36 квадратных футов каждая занимают 216 квадратных футов, что превышает площадь комнаты - 200 квадратных футов. (Прим. выполнившего OCR.)
32. Blizzard (англ.) - снежная буря, буран. (Прим. выполнившего OCR.)
33. Анемометр - прибор для измерения скорости ветра и газовых потоков (иногда и направления ветра - анеморумбометр) по числу оборотов вращающейся вертушки. (Прим. выполнившего OCR.)
34. Апрон (apron) - водонепроницаемая ткань для проявки пленки. (Прим. перев.)
35. Спит (Spit) - плевок. (Прим. перев.)
36. Здесь и далее перевод стихов выполнен Д.С. Шнеерсоном.
37. Французская экспедиция Дюмон-Д'Юрвиля, открывшая Землю Адели и Берег Клари, и американская - Уилкса, открывшая Землю Уилкса, состоялись в летний период 1839-1840 гг.
38. Гало (от греч. halos - круг, диск) - светлые круги, дуги, столбы, пятна, наблюдаемые вокруг или вблизи дисков Солнца и Луны. Вызываются преломлением и отражением света ледяными кристаллами, взвешенными в воздухе. (Прим. выполнившего OCR.)
39. Наверное, ошибки переводчика или опечатки, поскольку +13°F соответствует -11°C, а +9°F это и вовсе около -13°C Такие температуры в комнате даже у полярников слишком низки. Вряд ли Р. Пристли в виде исключения привел в этих местах температуры по Цельсию. Как будет видно ниже, температуры порядка -6,7°C и -12,2°C держались в комнате только при очень сильном буране. (Прим. выполнившего OCR.)
40. Традиционный рождественский подарок в Англии. (Прим. перев.)
41. Английский мореплаватель Джон Биско (J. Biscoe) на судах <Туле> и <Лайвли> в 1831-1833 гг. совершил плавание вокруг Антарктиды. Открыл ряд земель, за что получил большие золотые медали Лондонского и Парижского географических обществ. (Прим. выполнившего OCR.)
42. В доступных источниках сведений о Баллени не обнаружено. Имеются данные о вулканических островах Баллени (Balleny), лежащих на юге Тихого океана, близ Антарктиды. Высота до 1524 м. Покрыты ледниками. (Прим. выполнившего OCR.)
43. <Эндерби> - английская торгово-промышленная фирма, созданная братьями Эндерби. Их именем названа Земля Эндерби (Enderbу Land), представляющая собой часть территории Восточной Антарктиды, которая (Земля) была открыта в 1831 г. английской экспедицией Джона Биско, снаряженной фирмой <Эндерби>. Научная станция Молодежная (с 1963 г.). (Прим. выполнившего OCR.)
44. В книжном оригинале в этом месте звездочкой указано на примечание, которое отсутствует. Может, конечно, звездочка является опечаткой. (Прим. выполнившего OCR.)
45. Клевант - деталь застежки, представляющая собой короткий стерженек, обычно деревянный, который вдевается в петлю наподобие пуговицы.
46. Пеммикан - смесь размельченного мяса (40%) с жиром (60%), которая может долго храниться в экспедиционных условиях. В прежние времена широко применялась полярными путешественниками для питания людей, а иногда и собак. В настоящее время почти не применяется.
47. В книжной версии в этом месте имелась ошибка. Исходно было напечатано следующим образом:
<Какао, чай, соль, перец - 0,7 унции
Чай, соль, перец - > (значение отсутствовало).
Однако суммирование всех значений привело к итоговой величине как раз 34,1 унции (вернее, 34,12), указанной в книге. Остается предположить, что редакторы (или наборщики) ошибочно разбили какао-чай с приправами на отдельное какао и отдельное прочее, причем какао при этом получилось слишком много (20,9 г). Исправлено. (Прим. выполнившего OCR.)
48. Из представленной схемы (Fig_2.gif) невозможно понять, как одна кружка <совмещается> с другой; разве что не выдержан единый масштаб. (Прим. выполнившего OCR.)
49. Теодолит - геодезический инструмент для измерения на местности горизонтальных и вертикальных углов; состоит из вращающегося вокруг вертикальной оси горизонтального круга (лимба) с алидадой, на подставки которой опирается горизонтальная ось вращения зрительной трубы и вертикального круга. Применяется при геодезических, астрономических, инженерных работах. (Прим. выполнившего OCR.)
50. Тюлень-крабоед относится к семейству настоящих тюленей отряда ластоногих. Это один из самых многочисленных видов тюленей. Длина 2-2.5 м. Обитает в зоне паковых льдов Южного океана и редко встречается севернее. Бульшую часть времени держится на дрейфующих льдах. Способен высоко выпрыгивать из воды на льдины. Кормится тюлень-крабоед мелкими ракообразными. (Прим. выполнившего OCR.)
51. Мягкая меховая обувь, род пим. (Прим. перев.)
52. Заструги (здесь) - форма поверхности снега в виде узких, вытянутых по ветру гребней, образующихся вследствие неравномерного его отложения и развевания. (Прим. выполнившего OCR.)
53. Что такое <винеста> найти не удалось ни в Электронном энциклопедическом словаре на 75.000 слов, ни в Большом англо-русском словаре Мюллера (vinesta, winesta, veenesta и др.). Ни в русско-английском химическом словаре. Ни в Большой медицинской энциклопедии. Ни в Интернете (в том числе и в электронных энциклопедиях). Таким образом, если кто априори не знает значения слова <винеста> (как переводчик и редакторы данной книги), то и не ищи. (Прим. выполнившего OCR.)
54. <Снежура> - термин у синоптиков, означающий начало кристаллизации воды. Другое значение - скопление снега, плавающего в воде. (Прим. выполнившего OCR.)
55. Брас - снасть бегучего такелажа, посредством которой ворочают реи. Брасы принимают названия тех реев, к которым они прикреплены (грота-брасы, фока-брасы, гром-марса-брасы, фор-марса-брасы и т.д.). (Прим. выполнившего OCR.)
56. Барограф - прибор, вычерчивающий график давления воздуха как функцию от времени. (Прим. выполнившего OCR.)
57. Гелиограф: 1) прибор для автоматической регистрации продолжительности солнечного сияния в течение дня, т.е. когда Солнце не закрыто облаками. 2) Телескоп, приспособленный для фотографирования Солнца. (Прим. выполнившего OCR.)
58. Актинометр - прибор для измерения интенсивности прямой солнечной радиации (излучения) по степени нагрева поглощающей радиацию зачерненной поверхности. (Прим. выполнившего OCR.)
59. Мареограф (от лат. mare - море) - прибор для непрерывной записи колебаний уровня моря. Наиболее распространены поплавковые мареографы, у которых колебания поплавка передаются пишущему устройству. (Прим. выполнившего OCR.)
60. В обоих случаях непереводимая игра слов. "Weight" (англ.) означает и <вес>, и <грузило>, "spirit" (англ.) - и <душа>, и <спирт>. (Прим. перев.)
61. Члены экспедиции назвали свою лодку <Великой западной> явно исходя из предпосылок, о которых вряд ли знали переводчик и редакторы данного перевода на русский язык книги Р. Пристли. Дело в том, что в Англии XIX в. знаменитый инженер Исамбард Кингдом Брунель (Isambard Kingdom Brunel; 1806-1859), строивший туннели, мосты и эстакады, совершил революцию в кораблестроении. В 1837 г. он построил <Грейт Вестерн> (<Великий западный>) - самый крупный в то время деревянный пароход, регулярно пересекавший Атлантику. А в 1854-1857 гг. - и вовсе монстр <Грейт Истерн> (<Великий восточный>) - первый колесный пароход с железным корпусом. <Грейт Истерн> был и остается самым крупным колесным пароходом. Его длина - 211,2 м, ширина - 36,6 м, водоизмещение - 22.500 тонн (<Титаник> - 66.000 тонн). Угольная вместимость составляла 15.000 тонн (пароход мог дойти из Англии в Австралию всего с одной остановкой.). Был предназначен для перевозки 4.000 пассажиров.
До сих пор Англия гордится своим инженером Брунелем, а во времена Р. Пристли наверняка гордилась еще больше, и знаменитые корабли Брунеля были особенно свежи в памяти английских полярников. (Прим. выполнившего OCR.)
62. Каяк - одноместная лодка у народов Севера - каркас, обтянутый кожей, с двух-, реже однолопастным веслом. (Прим. выполнившего OCR.)
63. Картодиаграмма - карта, показывающая с помощью диаграммной фигуры суммарную величину какого-либо статистического показателя в пределах каждой единицы нанесенного на картодиаграмму территориального деления (например, количество населения по областям, площадь пахотных земель). (Прим. выполнившего OCR.)
64. Тюлень Уэдделла относится к семейству настоящих тюленей отряда ластоногих. Это типичный обитатель антарктических вод. Среди семейства настоящих тюленей Антарктики тюлень Уэдделла - один из самых многочисленных видов. Довольно крупный зверь: длина тела до 3 м у самцов и 2,6 м у самок. Толщина подкожного жирового слоя достигает 7 см, а общая масса подкожного жира может составлять до 30% от массы тела. Питается преимущественно головоногими моллюсками и рыбой, причем может нырять за ними на глубину до 400 м. Тюлени Уэдделла мало боятся человека. (Прим. выполнившего OCR.)
65. Императорский пингвин - самый крупный из пингвинов. Когда он стоит ссутулившись, его высота 90 см, а когда движется - до 120 см. Вес - 20-45 кг. (Прим. выполнившего OCR.)
66. Эта и следующая дата, по-видимому, ошибочны. Следует читать: третьего сентября, шестого сентября. (Прим. перев.)
67. Наверное, все-таки <егерское> (от <егерь>). (Прим. выполнившего OCR.)
68. Фирн (нем. Firn) - плотный зернистый снег, образующийся на ледниках и снежниках выше снеговой границы вследствие давления вышележащих слоев, поверхностного таяния и вторичного замерзания воды, просочившейся в глубину. (Прим. выполнившего OCR.)
69. Монастырь (англ.). (Прим. перев.)
70. Скорее всего эти колебания припая были вызваны все же волнами зыби. Как показали более поздние наблюдения и в частности Советских антарктических экспедиций, волны зыби, зарождающиеся на открытых пространствах Южного океана, даже в период наибольшего развития пояса дрейфующих льдов в конце зимы достигают берегов Антарктического материка и вызывают колебания припая.
Такое явление наблюдается на побережье Антарктиды при стоковых ветрах (см. прим. 25).
71. Ледник с описанным выше языком впоследствии был назван по имени преподавателя богословского колледжа Кембриджа - Шипли.
72. Птичье гнездо (англ.). (Прим. перев.)
73. Морской леопард - антарктический тюлень со своеобразной внешностью - длинное и тонкое туловище, длинная и тонкая шея. Голова несколько похожа на голову змеи. Максимальная длина - 3,1 у самцов и, более (до 3,6 м), у самок. Мех короткий, подкожный жировой слой развит слабее, чем у других видов тюленей. Хищник: поедает не только рыбу и головоногих моллюсков, но и пингвинов и других тюленей. Ест также мясо убитых китов. На человека может броситься только при преследовании. (Прим. выполнившего OCR.)
74. Морена (франц. moraine) - отложения, накопленные непосредственно ледниками при их движении и выпахивании ложа; по составу очень разнообразны (от суглинков до валунов), неотсортированы, содержат гальки и валуны с ледниковыми шрамами и полировкой. В зависимости от условий образования различают морены поверхностные, основные, донные, боковые и др. (Прим. выполнившего OCR.)
75. Курить чай очень опасно - почему-то быстро развивается туберкулез (описано). Видимо, снижается иммунитет именно к микобактериям туберкулеза. (Прим. выполнившего OCR.)
76. Пласты каменного угля были найдены в горах Принца Альберта на Земле Виктории геологом X. Ферраром во время первой экспедиции Р. Скотта (1901-1904 гг.). Во время второй экспедиции Скотта Пристли нашел стволы древовидных папоротников диаметром 30-45 см. Эти находки позволили сделать вывод о том, что в Антарктиде когда-то был совершенно другой климат и отсутствовало оледенение. На основании этих и последующих находок ископаемых растений и животных была выдвинута гипотеза о том, что Антарктида является частью древнего суперконтинента Гондваны.
77. Растительность (англ.). (Прим. перев.)
78. Неописуемый (англ.). (Прим. перев.)
79. Вид на море (англ.). (Прим. перев.)
80. Мумифицированные трупы и скелеты тюленей вдали от моря обнаруживались и позднее, в том числе Советской антарктической экспедицией. Были случаи, когда вдали от моря встречали и живых тюленей, ползущих в глубь материка. Причины такого поведения животных пока неясны.
81. Спикулы - скелетные образования губок в виде известняковых, кремнеземных игл. (Прим. выполнившего OCR.)
82. Останки морских организмов, в том числе и рыб, на поверхности шельфовых ледников находили и в дальнейшем. Они оказались там в результате перевертывания айсбергов, которые затем вмерзли в шельфовый ледник. Кроме того, существуют так называемые абляционные шельфовые ледники (такой ледник есть в районе Мак-Мёрдо). Эти ледники намерзают снизу и тают сверху. Таким образом, нижние слои льда, в которые при намерзании попадают морские организмы, рано или поздно оказываются на поверхности ледника.
83. Ворвань - устаревшее название жира морских млекопитающих и некоторых рыб (трески и др.). (Прим. выполнившего OCR.)
84. Шкимушка - несколько каболок, свитых вручную по солнцу из волокон пеньки и затем гладко и дочерна вышмыгованных куском старой смоляной парусины или ворсой со смолой. Каболка - нить, свитая из волокон пеньки по солнцу. (Прим. выполнившего OCR.)
85. Рапа - насыщенный соляной раствор в водоемах, пустотах и порах донных отложений соленых озер. Используется для промышленных и лечебных целей. (Прим. выполнившего OCR.)
86. Видимо, ошибка. Выше указано, что <лампы для чтения> представляли собой просто жирники по типу эскимосских. При чем здесь керосин? (Прим. выполнившего OCR.)
87. <...похолодание до нескольких градусов ниже нуля замечал только дневальный>. Это очень странно, ибо, например, даже -1°F соответствует -18,3°C. Сомнительно, что в пещере была столь низкая температура. Наверное, недоработка переводчика. (Прим. выполнившего OCR.)
88. Ныне из целого ряда независимых экспериментов известно, что лабораторные мыши и крысы, находящиеся на недостаточной (но сбалансированной) диете имеют значительно бульшую продолжительность жизни. (Прим. выполнившего OCR.)
89. Петроний (Petronius) Гай (?-66 н. э.) - римский писатель. В духе <Менипповой сатиры> роман <Сатирикон> (<Сатуры>), в комическом плане рисующий нравы римского общества, в том числе и пышные пиры. (Прим. выполнившего OCR.)
90. Птомаины (син. птоматины) - устаревший термин, употреблявшийся для обозначения группы азотсодержащих, химических соединений, так называемых трупных ядов, образующихся в результате гнилостного распада богатых белками продуктов. К птомаинам относятся такие биогенные амины, как путресцин, кадаверин, агматин, нейрин и др. (Прим. выполнившего OCR.)
91. Должно быть, в барранкосы (исп. barrancos) - глубокие эрозионные борозды, прорезающие в радиальном направлении склоны конусов вулканов. (Прим. выполнившего OCR.)
92. Старым паком автор называет здесь, по-видимому, многолетний припай, смятый в складки в результате напора на него движущегося ледника Норденшельда.
93. По первоначальному плану полюсная партия Р. Скотта должна была состоять из 4 человек.
94. Здесь автор упоминает второго русского участника экспедиции Скотта - Дмитрия Семеновича Горева (1888-1932). В честь его Пристли назвал один из пиков вулкана Эребус.
95. Гурии - небольшие пирамиды из камней. Эскимосы ставили их над тайниками, где хранилось оружие или запасы пищи. Полярные исследователи ставили гурии над тайниками, в которых были оставлены карты новых земель, записи о сделанных открытиях и т.п. (Прим. выполнившего OCR.)
96. Эта книга не раз издавалась на русском языке.
97. Нунатак (эскимосск.) - изолированная скала или горный останец, выступающий над поверхностью ледника. Наиболее типичны для периферии ледниковых покровов Гренландии и Антарктиды. (Прим. выполнившего OCR.)
98. См. прим. 94.
99. Сэр Реймонд Пристли прожил 88 лет. (Прим. выполнившего OCR.)