Продолжение->

Петер Фрейхен

ЗВЕРОБОИ ЗАЛИВА МЕЛВИЛЛА


Peter Freuchen
FANGSTMOND I MELVILLBUGTEN
Gyldendal, Kobenhavn, 1956
Перевод с датского: Р.Б. Коссого, А.Д. Михальчи

Фрейхен П. Зверобои залива Мелвилла. Пер. с датск. Р.Б. Коссого, А.Д. Михальчи. М.: Географгиз. 1961. - 232 с.

OCR и корректура: Готье Неимущий (Gautier Sans Avoir). saus@inbox.ru
Глава 7
ЧУДЕСА МОРЯ


На мысе Йорк даже летом, когда солнце заходит за горы, создается впечатление, что наступила ночь. Именно в такое время нас обнаружили собаки. Начался обычный собачий концерт, и все население высыпало из чумов. Жители собрались на берегу, чтобы приветствовать нас. К моему удивлению, в стойбище остались одни женщины - обстоятельство, которое, судя по всему, ничуть не огорчило некоторых китобоев. Легко было догадаться, что мужчины отправились на охоту за тюленями, и единственным эскимосом, оставшимся здесь, оказался бедняга Усукодарк, глухонемой парень, которого не могли брать на охоту из-за его природного недостатка.
Охотник за тюленями непременно должен услышать, как животные поднимаются в разводьях льда подышать, и ему ни в коем случае нельзя самому шуметь; он только распугает тюленей. Усукодарк не мог знать, шумит ли он, и тем более слышать, как сопит тюлень. В гребцы он тоже не годился, поскольку производил много шуму веслами, и животные могли издалека услышать приближение человека. Бедняга не мог даже ходить с детьми на зайцев, потому что спотыкался, громко топал, и зверьки разбегались еще до того, как их удавалось увидеть.
Родители Усукодарка были настолько добросердечными людьми, что не решились вовремя расстаться с ним. Еще до рождения мальчика Агпалерк, его отец, попал как-то в страшную беду. Он получил сильные ранения, когда разорвало его ружье. Часть черепа вообще раздробило, и он отморозил себе обе ноги, прежде чем его нашли. Нам всем казалось, что он умрет, но он выжил, и раны его постепенно затянулись; правда, прежняя сила и ловкость так к нему и не вернулись. Пока Агпалерк болел, его жена Алоквисак [30] родила сына. Она полагала, что это единственное дитя, которое родится от ее мужа.
Только много месяцев спустя они обнаружили, что ребенок ничего не слышит и, значит, не может научиться разумно изъясняться. Но к этому времени мать успела так сильно полюбить свое дитя, что она ни за что в жизни не решилась бы погубить его. Женщина обратилась тогда к адмиралу Пири за советом, считает ли он, что ее долг как хорошей матери убить своего ребенка; но Пири посоветовал оставить ребенка в живых.
С этого дня считалось, что Усукодарк находится под особым покровительством Пиули. Когда же американцы перестали посещать Туле, эскимосы, естественно, переложили эту ответственность на меня, поскольку я был белым человеком, как и Пири.
Я действительно взял на себя заботу об Усукодарке и старался обеспечить его всем, чем мог. Мальчик был ужасно непоседлив и зачастую убегал без всякого предупреждения. В последний раз его нашли далеко от Туле по дороге на мыс Йорк; его усадили в сани и привезли домой. Всюду, где бы мальчик ни появлялся, его встречали без особого восторга, правда, хорошим обращением он и не был избалован. Усукодарк мог приспособиться к чему угодно: ел он мало, а спать мог в любом положении. Этой весной он ушел из Туле, так как у меня не осталось больше табаку. Теперь Усукодарк бежал к нам, как будто мы условились встретиться здесь. Казалось, он упрекает меня за то, что я немного опоздал. Объясняться мы с ним умели так, что нас мало кто понимал.
Нам рассказали, что все мужчины селения ушли на каяках в фиорд Мертвецов. Там, в узком фиорде, затянутом молодым льдом, они охотятся на тюленей, и их нет уже третьи сутки.
Мыс Йорк - удивительное место. Зачастую здесь в один и тот же день бывает и весна, и лето, и зима. Это единственное место, где весь фиорд может покрыться льдом даже в середине лета. Холодные потоки воздуха всегда направляются с материковых льдов к фиорду Мертвецов, куда множество небольших рек приносит пресную воду, она растекается поверх морской соленой воды, а так как пресная вода замерзает быстрее соленой, то фиорд Мертвецов, как правило, покрыт льдом и там много тюленей.
Лучше всего ловить тюленей с молодого льда, на котором нет снега: тюлени замечательно слышат под водой. Когда на лед ложится снег, то каждый шаг способен предупредить их о приближении человека. Но если лед чист, охотники могут подойти прямо к лункам, из которых тюлени высовывают голову, чтобы подышать. Охотники подвязывают к подошвам куски медвежьей шкуры и двигаются совсем бесшумно. Без такой подкладки даже на гладком льду можно задеть небольшие неровности. Как только услышишь сопение тюленя, надо двигаться в такт с его дыханием. Каждый раз, как животное выдыхает, следует сделать шаг в его направлении. Когда тюлень находится под водой, надо стоять на месте. Так продолжается до тех пор, пока не окажешься над самой отдушиной. Остальное уже не сложно - вонзить гарпун в голову тюленя, когда он высунет ее из воды. Затем лунку расширяют, чтобы вытащить животное на лед. Этого тюленя оставляют на месте и стараются как можно скорее поспеть к следующей лунке. Действовать нужно быстро, ибо чистый лед бывает редко. Позже, когда он покрывается снегом, не всегда легко находить тюленьи отдушины. Зачастую берут с собой собаку, чтобы она по нюху могла обнаружить животное. Так чаще всего поступают весной, когда всюду лежит толстый лед. В это время отдушины имеют форму колокола; сверху остается лишь маленькое отверстие, а нижняя часть колокола настолько велика, что в нем помещается все тело тюленя. Когда собака находит отверстие, охотник становится над ним и ждет, не шевелясь, с гарпуном в руке. Узнать, здесь ли тюлень, можно только по слуху, чего Усукодарк сделать не мог.
Теперь, когда прибыли гости, а все мужчины ушли на лов, важная роль выпала на долю Усукодарка. Он разыгрывал из себя хозяина и всем распоряжался. Юноша делал знаки женщинам, чтобы они принесли мяса и другие яства, причем он издавал нечленораздельные звуки, которые женщины, как это ни странно, понимали и действовали согласно его приказам. Перед чумами они зажгли костер из сала и подвесили над ним котел. Усукодарк нарезал мясо и кидал куски в котел, женщины поддерживали огонь, а затем подавали пищу. Поскольку здесь было так много белых, женщины послушались мальчика даже тогда, когда он, отчаянно жестикулируя руками, заставил их убраться в чумы и не оскорблять почетных гостей своим присутствием, пока мужчины едят.
Мы вынуждены были переночевать в стойбище - против этого ничуть не возражали ни китобои, ни женщины мыса Йорк. Однако мы уговорились, что при всех обстоятельствах завтра рано утром отправимся в дальнейший путь, независимо оттого, какие предлоги выдумают Пабло, Семундсен или кто-либо другой, чтобы остаться здесь подольше. Мы не могли позволить себе зря тратить время, поскольку нам надо было достичь острова Тома, а я хотел побывать еще в фиорде Мертвецов и встретиться там с Кволугтангуаком; на мысе Йорк он считался великим ловцом, и выслушать его совет всегда было полезно. Я знал, что у него есть медные гвозди, которых нам недоставало для починки нашей лодки. Она все еще протекала, и я хотел исправить ее более основательно, чем нам удалось это сделать вчера.

* * *
На следующее утро китобои не очень-то охотно соглашались пуститься в дальнейший путь. Все же мне удалось вытащить их из чумов. Они распрощались со своими гостеприимными хозяйками, и, наконец, мы тронулись в путь. Мы отплыли уже довольно далеко, когда я обнаружил в лодке Усукодарка; я и не заметил его в предотъездной сутолоке. Моя попытка вернуться, чтобы высадить его, натолкнулась на отчаянные протесты с его стороны, и мне пришлось уступить. Я понимал, какое значение имела для него поездка с шестью белыми. Обычно его уделом было стоять на берегу, когда другие подростки гордо возвращались со своей добычей. Неоднократно Усукодарк был свидетелем того, как его сверстников брали в экспедиции, а о нем не могло быть и речи. Постоянно люди шили себе одежду из шкур убитых ими животных, тогда как ему приходилось довольствоваться поношенным старьем, которое бросали ему другие. Поездка явилась бы триумфом для него, и я не мог лишить парня такой радости.
Мы находились в пути уже много часов, и тут я вдруг осознал, какую огромную глупость совершил. Мне раньше представлялось, что Усукодарк сможет вернуться с эскимосами, к которым мы теперь направлялись в фиорд Мертвецов; но они ведь пришли туда на каяках, а в такой лодке невозможно поместить пассажира, и никто из них не сможет захватить с собой Усукодарка. Как же мне отделаться теперь от бедняги глухонемого и отправить его обратно на мыс Йорк?
Я ничего не сказал остальным, уж очень мне не хотелось сознаваться в своей оплошности. От Усукодарка не только не будет никакой помощи - более того, он станет обузой для всех нас. Юноша был весел и счастлив. Он все время улыбался и неуклюже указывал руками на все, мимо чего мы проплывали. Погода стояла замечательная, на море был полный штиль. Льдины встречались лишь изредка. За каких-нибудь шесть часов мы добрались до фиорда Мертвецов. Блестящая огромная льдина сверкала, как зеркало, и уже издали мы увидели мужчин с мыса Йорк, которые разбрелись по всему ее пространству. Как только ловцы заметили нас, они направились навстречу, ведь это было для них приятным развлечением в однообразном дежурстве над отдушинами.
Нам помогли втянуть лодку на толстую льдину, и эскимосы сразу же принялись чинить ее, а мы все сгрудились возле огромного котла с мясом только что убитого тюленя. Пока варилось мясо и пока мы его ели, я рассказал о нашем далеком путешествии с острова Саундерса до острова Тома, где мы надеемся встретить китобойное судно.
Как я и ожидал, эскимосы отказались взять с собой Усукодарка на мыс Йорк. Они безусловно сделали бы это, если бы имели возможность, но у каждого из них было по одному тяжело нагруженному каяку. Для Усукодарка просто не оставалось места. Мне не хотелось терять еще один день на возвращение к мысу Йорк, и нам ничего не оставалось, как взять парнишку с собой на остров Тома. На прощание эскимосы подарили нам трех тюленей. Теперь мы могли пуститься в путь, чтобы пересечь залив Мелвилла.
Когда мы вышли из фиорда Мертвецов, все еще стояла хорошая погода. Мы даже поставили парус и взяли курс на остров Бушнан, где собирались заночевать. Спустя час после того, как мы отошли от берега, неожиданно исчез весь крупный лед. К юго-востоку насколько хватал глаз была свободная вода, и именно туда нам и предстояло плыть. Если бы ветер не изменился и вода осталась открытой, мы, пожалуй, могли бы добраться до острова Тома за 24 часа, и я уже подумывал над тем, не миновать ли нам остров Бушнан. Китобои могли бы спать в лодке, пока держится такой ветер. Но в этот момент я, естественно, не стал делиться с кем-либо моими светлыми надеждами. Ведь неизвестно, как долго нам будет сопутствовать счастье.
Кое-кто уже дремал, когда Усукодарк всех переполошил... Он вскочил, дико замахал руками и начал что-то нечленораздельно выкрикивать. Легко было догадаться, что он увидел нечто необычное, и вначале я даже подумал, не судно ли это. Но постепенно, прислушиваясь к его гортанным звукам и присматриваясь к жестам, я понял, что он увидел белого медведя.
- Откуда ты мог догадаться, что он увидел медведя? - спросил меня Пабло, - на мой взгляд, ни его звуки, ни жесты не имеют смысла.
Пришлось объяснить, что, конечно, мальчик не в состоянии говорить, но он может изъясняться по-другому. Ему известно, что в Туле слово <медведь> также означает <штаны>, поскольку их шьют из медвежьей шкуры, так что произнося свои непонятные слова и одновременно указывая на штаны, он достаточно ясно дал понять, о чем идет речь. Все глядели в том направлении, куда указывал глухонемой.
Меквусака это происшествие сильно задело. Обычно он раньше других все обнаруживал своим единственным глазом; сейчас старик воспринял удачу Усукодарка как свое личное поражение.
- Случилось так, что старый человек смотрел только туда, куда ему велено направлять лодку, чтобы спасти всех, - сказал он в оправдание.
Усукодарк готов был лопнуть от гордости. Ему казалось, что медведь целиком принадлежит ему, а мы все должны поражаться его острому зрению. Зверь все еще находился далеко от нас и казался небольшим белым пятнышком среди других белых пятен. Вокруг медведя была открытая вода, плавали только небольшие льдины. Он лежал на спине, не испытывая никаких неудобств. Как только мы приблизились настолько, что выдали себя, косматый повернулся и попробовал уплыть от нас; однако у него не было уже ни малейшей возможности сделать это. Мы спустили парус, когда отклонились от курса, но и на веслах шли гораздо быстрее медведя. Некоторые полагают, что белый медведь может ловить рыбу и тюленей, поскольку плавает быстрее их, но на самом деле он медлителен и неуклюж. Даже на каяке его легко догнать. Крайний выход он видит в нырянии - именно к этой уловке и прибегнул медведь Усукодарка.
Нырнув в воду, медведь становится опасным противником. Он, например, приближается под водой к тому месту, где на льду стоит охотник, когтями задних лап цепляется за льдину и вдруг вырастает перед человеком во весь рост - создается впечатление, что он стоит в воде. Тут же зверь наносит удар своей огромной передней лапой. Такой удар способен убить собаку наповал, а человека валит с ног.
На этот раз мы обнаружили медведя там, где поблизости не было крупных льдин, под которые он мог бы нырнуть, и эскимосы справились бы с ним своими гарпунами и копьями, не тратя даже заряда. За какие-нибудь полчаса мы нагнали зверя, и началась охота. Итукусук стоял наготове со своим гарпуном, а мы прекратили грести, чтобы не мешать ему наблюдать за зверем. Вдруг мы ощутили толчок огромной силы, и мне показалось, что лодка наша переворачивается, меня чуть не выбросило за борт. Оказалось, что медведь пошел сам в наступление и, вцепившись в борт, накренил лодку. Вода хлынула в лодку, но мне все же удалось свалиться на ее дно. Открыв глаза, я увидел, что медведь стоит над нами. Правда, Итукусук и Квангак, знавшие повадки медведей, не потеряли ни присутствия духа, ни равновесия - их гарпуны впились в зверя до того, как он успел уйти под воду.
В наступившем замешательстве никто не заметил, что произошло с Усукодарком. Бедняга так увлекся, что забыл о всякой осторожности. Его выбросило за борт и теперь он барахтался в воде невдалеке от лодки. Все остальные что-то громко кричали друг другу, но мне все же удалось сказать Меквусаку, что Усукодарк за бортом и теперь пытается обратить на себя внимание своими странными звуками. Плавать мальчик не умел - ни один эскимос не умеет плавать, - и мы подоспели ему на помощь в самый последний момент. Парень наглотался воды, но нам некогда было сейчас заниматься им. Мы бросили его на дно лодки и наблюдали за медведем и моим верным псом Эрсуликом, вцепившимся в голову своего кровного врага. Полуживого Усукодарка даже не повернули на живот, чтобы из него могла вытечь хотя бы часть воды.
Все наше внимание приковал медведь. Бедное животное отчаянно пыталось освободиться от гарпунов. Медведь изломал в щепки гарпунные древки, но этим только углубил и разодрал свои раны. Он настолько занялся собой, что совершенно забыл о нас; мы подгребли к нему, и я выстрелом в голову убил его наповал. Мы накинули ему на шею веревку и потащили к большой льдине, чтобы освежевать и разделать тушу.
Китобои гребли, а эскимосы занялись еле живым Усукодарком. Повернув его, они начали выкачивать из него воду, и вскоре он ожил. Как только Усукодарк понял, что медведь убит, к нему вернулись силы. С большой страстью он объяснял нам, что лишь благодаря ему обнаружили медведя, так как все остальные спали с открытыми глазами. Он бил себя в грудь, прикасался к глазам и гордо улыбался. С презрением юнец указывал на единственный глаз Меквусака, а меня дергал за бороду, как бы говоря этим, что я слишком стар и ни на что не гожусь при охоте на медведя. Настал его великий день, и никто не должен был думать о другом. Как только пантомима подходила к концу, она тут же начиналась сначала. Стоило кому-нибудь отвлечься, как Усукодарк напоминал о себе ударом в спину. Когда мы, наконец, приблизились к льдине и готовились вытащить на нее медведя, юноша успел уже всем изрядно надоесть.
В своем порыве заносчивости Усукодарк захотел первым высадиться на лед. Для этого он пробрался на нос лодки, но перестарался и прыгнул раньше времени. Ему не доставало нескольких дюймов, чтобы очутиться на льду, но именно эти дюймы и оказались решающими; он угодил прямо в воду и пошел под лед.
Мы все перепугались, но вдруг Итукусук увидел, как нога Усукодарка в камике отчаянно ударяет снизу по льду. Ясно, что мальчик всеми силами борется за свою жизнь, но не представляет себе, как выбраться. Я схватил левой рукой конец веревки и прыгнул в воду. Тут же я нырнул под лед и еще не успел сообразить, насколько близко находится Усукодарк, как он вцепился в меня со всей силой, словно огромный спрут обвил меня всеми своими десятью щупальцами. Юноша рвал на мне одежду, толкал ногами, наконец обхватил рукой мою шею и делал все, что в его силах, чтобы задушить меня.
Теперь и мне пришлось отчаянно бороться за свою жизнь. Веревку заклинило в трещине, и хотя мне казалось, что я не выдержу больше ни единой секунды, мне пришлось все же отталкиваться ногами, чтобы опуститься ниже и высвободить веревку, которой нас могли бы вытащить товарищи. К этому времени я совершенно забыл об Усукодарке, но он крепко держался за мою шею, пока меня не вытащили на поверхность, а затем и на лед.
Я пришел в себя довольно быстро, но Усукодарк, уже второй раз проделавший такое упражнение, долго не подавал признаков жизни. Мои друзья потрудились над ним как следует, делая искусственное дыхание, и некоторое время спустя он начал оживать. Те, кто в данный момент не занимались им, принялись за медведя. У эскимосов свои особые правила дележа добычи. В нашем положении не было оснований делить мясо, его имелось более чем достаточно для всех нас, но шкура представляла большую ценность.
Загнавший первый гарпун всегда получает самую лучшую часть: голову вместе с передними лапами. Ему же достается холка, откуда женщины берут мех на оторочку камиков. Квангак первый поразил медведя, так что эта часть досталась ему. Итукусуку отдали среднюю часть, которой бы хватило на штаны. Это тоже соответствовало правилам. Третья часть должна бы достаться мне, поскольку я выстрелом добил медведя, но у меня в Туле было достаточно шкур, и я решил отдать свою часть Усукодарку в компенсацию за его злоключения. Когда нам, наконец, удалось растолковать бедняге, что эта часть туши отводится ему на штаны, он чуть не спятил с ума от радости.
Такого счастья, чтобы на его долю досталась часть добычи, ему еще не выпадало. Он всегда мечтал лишь о еде и не знал, как сохранить тепло в тех отрепьях, которые носил. Теперь Усукодарк впервые в жизни вернется в стойбище как настоящий ловец с добычей, достаточной, чтобы сшить новые штаны. Когда до него дошло, что часть шкуры действительно принадлежит ему, он начал носиться вокруг медведя, смеяться и выкрикивать свои гортанные звуки. Ему во что бы то ни стало хотелось сделать и нас участниками своего триумфа.
Меквусак был единственным из всех, кто не только разделял радость Усукодарка, но и наблюдал за льдами, и теперь последовало предупреждение:
- Не исключено, Пит?, что лодку затрет льдами. К сожалению, лед и погода не ждут, пока мы закончим свежевать медведя.
Старик был прав. По открытой воде мы плыли не более часа, взяв курс прямо на остров Тома; встречались лишь отдельные, небольшие льдины. Вдруг вода покрылась льдом, и произошло это тихо, без всякого шума, но с ошеломляющей быстротой. Не видно было даже ни одного протока во льдах. Если льды загородят выход из бухты, нам придется проторчать здесь много дней. Мы поторопились закончить разделку туши, выбросили все, в чем не было острой нужды, и сели в лодку. Теперь наш путь лежал на остров Бушнан, около которого все еще виднелась чистая вода. Парусом уже нельзя было пользоваться, а вскоре невозможно было даже грести. У нас не осталось выбора - пришлось вытащить лодку на лед.

* * *
Следующие три дня были сплошным кошмаром. Вначале никто из нас не проявлял особого беспокойства. Мы расположились лагерем на льдине и с радостью принялись есть свежую медвежатину, причем ели ее сырой, как это всегда делалось в Туле. Сырая медвежатина - изысканное блюдо, если есть ее не слишком часто. В этом году такое мясо мы вообще пробовали впервые. Попозже, в сентябре, оно нам уже надоедало. Именно в это время медведи уходят на берег, чтобы устроиться на зимнюю спячку. В Туле, там, где сейчас расположился целый американский город с авиабазой [31], медведей появлялось особенно много.
В те дни мы пребывали в счастливом неведении, что по меньшей мере половина белых медведей болеет трихинозом [32]. В наше время везде развешаны плакаты, предупреждающие, что собачье и медвежье мясо нельзя есть, основательно не проварив. Меня тогда спасла любовь к хорошо проваренному мясу, но все равно я съел не одну сотню килограммов сырой собачатины и медвежатины, и все же, насколько я знаю, оно мне не повредило. Вечером мы забрались в лодку и накрылись парусом; так провели ночь. Места хватило на всех, но приходилось лежать не ворочаясь. Усукодарк, который промок насквозь, лежал в самом низу лодки, между Пабло и Рокуэллом Симоном: там им было тепло.
Погода на следующий день стояла ясная и тихая, но не было никакого намека на то, что лед вскроется. Меня это беспокоило, поскольку я знал, что движение льда несет нас обратно к мысу Йорк. Если так будет продолжаться, я вернусь в Туле и откажусь от дальнейших попыток достичь острова Тома. В конечном счете наши друзья смогут подождать, когда установится санный путь. Ранней осенью мы сможем доставить их на санях до Упернавика. Это, правда, означало бы, что до следующей весны они не увидят ни одного китобойного судна или какого-нибудь другого корабля. Я решил поэтому подождать еще день-два перед тем, как окончательно отказаться от дальнейшей поездки. Пока не появится открытая вода, не имеет никакого смысла тащить нашу тяжелую лодку; поэтому следующий день мы провели в своем лагере.
Неожиданно нам на помощь пришел айсберг. Он возвышался огромным колоссом за несколько сотен метров от нас; и вдруг эта махина стала двигаться. Так часто бывает с айсбергами. Ледяная гора приближалась, проходя мимо нас. Льды были неподвижны, да и другие айсберги не трогались с места, а этот, к нашей великой радости, величественно двинулся вперед. Зрелище было фантастическое, но у нас не оставалось времени любоваться красотой, нам приходилось работать быстро. Айсберг двигался в нужном направлении и образовывал замечательный проток, которым мы не преминули воспользоваться. Фарватер получался как по заказу - пока продолжалось движение айсберга. Но вдруг ледяная гора замедлила ход и остановилась. Мне помнится, что на этом месте айсберг простоял потом несколько лет. Сейчас же он сделал прогулку, чтобы порадовать нас. Благодаря ему мы здорово продвинулись к острову Бушнан, и нам казалось, что теперь есть возможность дотащить нашу лодку по льду.
Я не совсем понимаю, почему другие участники похода так стремились достичь острова, должно быть просто для того, чтобы почувствовать под ногами землю. У меня лично были довольно веские основания стремиться на это нагромождение скал. Я думал, что передвижки льдов теперь больше не будет до самой зимы, и мне хотелось оставить лодку на земле, а не на плавучих льдах. На острове она могла простоять до весны, пока я не перевезу ее в Туле на санях.
На третий день после нашей медвежьей охоты мы, совершив с лодкой мучительный переход по льду, наконец, добрались до канала, который вывел нас к открытой воде вокруг острова Бушнан. Все измотались и хотели высадиться тут же, но Меквусак не желал и слышать об этом. Он предлагал обогнуть половину острова, чтобы добраться до места, где, как он утверждал, имеется пещера, способная укрыть нас на время нашего пребывания здесь. На этом острове я был не раз, но никогда не видел этой пещеры. Она оказалась просторной и глубокой, но вход в нее расположен так низко, что ее заливало водой во время приливов. Мы смогли въехать в пещеру на лодке и грести, пока не добрались до ее конца. Я отчитал Меквусака за то, что он не сказал нам, что пещера залита водой. Но старик очень гордился своим водяным прибежищем.
- За всю свою жизнь старику удалось найти только одно-единетвенное место, позволяющее на лодке заехать в жилище, - ответил он спокойно.
В пещере оказалось много уступов, достаточно сухих мест, и нам удалось хорошо расположиться.
На следующий день шел дождь, была отвратная видимость, и мы не могли нарадоваться нашим убежищем. Вообще же мы были беспомощны, потому что компасом совершенно невозможно пользоваться так близко от Северного магнитного полюса, а туман стоял непроглядный. Нам ничего не оставалось другого, как отлеживаться на острове Бушнан, или Сагдлерк, как его называют эскимосы, что означает <крайняя земля>. Такая характеристика действительно оправдана, ибо остров виднеется с крайней точки мыса Йорк; его можно разглядеть, если двигаешься с юга, а широкий залив Мелвилла остается позади. Он кажется тогда началом новой земли. На острове нет ни птиц, ни зверей; даже моржи сюда не заходят. Эскимосы изредка посещают его зимой, а летом вообще сюда не заглядывают.
За предыдущие дни мы очень устали, перетаскивая лодку по льду, и были очень рады, что можно денек отдохнуть. К счастью, нам удалось поддерживать огонь. Итукусук ходил на разведку вдоль берега и нашел два больших чурбана, прибитых волнами к острову. Мы переправили их в пещеру и теперь грелись у костра. Нам было тепло, и пищи у нас хватало; и все же день тянулся долго и однообразно.

* * *
Хуже всех чувствовал себя Рокуэлл Симон. Это был нервный и непоседливый человек, и бездействие угнетало его. Все свободное время он обычно проводил за чтением, и ему никогда еще не приходилось оставаться без книг. Рокуэлл не настолько устал, чтобы спать, а безделья он не выносил. Вот он и пристал к нам, чтобы ему что-нибудь рассказали. Через меня он обратился к Меквусаку, чтобы тот поведал что-либо из своей жизни.
- Какое право имеет говорить старый, слабый человек этой страны, когда он находится в присутствии сильных людей из чужих краев? - заметил Меквусак скромно.
- Ты, должно быть, встретил много замечательных людей за свою долгую жизнь, - настаивал Рокуэлл, - почему же ты не хочешь рассказать нам о самых интересных.
Меквусак долго думал над этим предложением. Наконец он подтвердил, что действительно однажды встретил человека, отличавшегося от всех других людей. Это, пожалуй, был самый необычный человек из всех, когда-либо встретившихся ему.
- Чудесно! - воскликнул Рокуэлл. - Расскажи же о нем, как его звали?
- Его имя нельзя произносить, ибо оно еще не передано другому человеку, - ответил Меквусак торжественно. - Но иногда его называли вымышленным именем, которое можно, пожалуй, произнести, но тихонько. Мы часто называли его Миук, хотя у него совсем другое имя.
Слово <Миук> Меквусак проговорил шепотом, нервно озираясь кругом.
- Пусть так, но расскажи скорее об этом необычайном человеке Миуке и его любопытной жизни.
- Миук совсем не походил на других людей. Каждый раз, когда он говорил кому-нибудь <да>, он вертел головой из стороны в сторону, а если <нет>, то кивал головой! [33]
Рокуэлл ждал нетерпеливо, и поскольку Меквусак все молчал, он торопил его:
- Конечно, так другие не поступают, но что же было с Миуком, какие необычайные события произошли с ним, что сделало его примечательным?
- Ничего другого об этом странном человеке никто не помнит. Он вертел головой, когда другие согласно бы кивали, и кивал, когда другие вертели бы из стороны в сторону.
- И это все, что ты можешь о нем рассказать?
- Во всех других отношениях он был таким же обычным человеком.
Мы громко рассмеялись, услышав эту историю, но больше всего нас веселило разочарование Рокуэлла. Меквусак горделиво выпрямился, поскольку рассказ из его долгой жизни с необычайными происшествиями так всем понравился. Я хорошо знал, что он пережил больше, чем многие другие, и с ним лично случалось такое, о чем он мог бы рассказывать Рокуэллу целыми днями, и тот сидел бы зачарованный, но мне не хотелось понукать старика. Если бы Меквусак был в настроении, он сам завел бы разговор о пережитом.
Мы помешали огонь, добавили дров и спокойно продолжали греться, но Рокуэлл на этом не успокоился. Теперь он обратился к молчаливому португальцу Пабло. Тот все время держался особняком, потому что плохо говорил по-английски. Но он был хорошим товарищем и способным человеком. Пабло де Соуза - таково было его полное имя - никогда не отказывался даже от самой черной работы, за что все очень уважали его, хотя он и был молчалив и несколько мрачноват.
- А что ты можешь рассказать нам, де Соуза? - обратился к нему Рокуэлл. - Как ты попал на <Хортикулу>? Почему ты нанялся на китобойное судно, а не на рыболовное, как все другие португальцы, которых встречаешь в гренландских водах?
- Я не китобой, - ответил Пабло на своем ломаном английском языке. - Я действительно рыбак, как ты правильно заметил, но меня подобрала <Хортикула>, когда я отбился от своего судна на рыбачьей лодчонке. Мое изменчивое рыбацкое счастье привело меня сюда. Эта история не представляет интереса!
- Это еще не известно! Ты хоть расскажи, как отбился. Да говори что-нибудь, я не могу так сидеть и глазеть на огонь! Рассказывай, рассказывай!
- Оно и в самом деле не интересно, то что случилось со мной: обычная история, происходившая со многими, - отнекивался Пабло, - но можно рассказать о моем брате Жоао. Вот он - человек особенный. Его не сравнишь с остальными. Других таких рыбаков, как он, на свете нет, потому что Жоао находится под покровительством Святой Мадонны. Для Жоао она даже <чудо> [34] совершила, о котором действительно стоит рассказать. Я полагаю, Петер, - обратился он ко мне, - ты здесь, в Гренландии, слышал эту историю: <чудо> с судном <Санта Женевьева>?
Что-то об этом судне я действительно слышал, но не знал никаких подробностей, поэтому я попросил его рассказать всю историю сначала. Мне помнилось, что несколько лет назад на <Санта Женевьеве> произошли какие-то необычные события, но я не знал, что речь шла о чуде.
- Это было чудо, тут не может быть сомнения, - убеждал Пабло. - Это случилось с моим младшим братом. Вот я поведаю вам всю историю, и вы согласитесь, что речь идет о чуде! - И тут же начал рассказ о своем брате. Вначале ему не хватало слов, но постепенно он разошелся и в конце говорил совсем гладко.

РАССКАЗ ПАБЛО
Я думаю, что знаю о рыболовстве в гренландских водах больше, чем кто-либо из вас. Чтобы знать, что это такое, надо посидеть в рыбачьей лодке, поработать не разгибая спины день за днем, пока позволяет погода. Приходится трудиться по восемнадцати часов в сутки, а спать можно дома, зимой. Жизнь эта собачья, пока находишься в море, но как только оказываешься дома, в Португалии, с хорошим уловом, все забываешь и можешь провести зиму, греясь на солнышке в деревне. Наши деревни - это разбросанные маленькие домики, утопающие в цветущих садах. Население целиком зависит от моря, люди живут лишь рыболовством.
Сотни лет мы переплываем Атлантический океан, чтобы ловить рыбу на огромных отмелях. Утверждают, что мы, португальцы, добрались до Ньюфаундленда еще до того, как Колумб открыл Америку; пренебрегая бурями и непогодой, мы наполняли наши суденышки рыбой - замечательной блестящей и жирной треской с больших отмелей. Посолив, ее отвозят домой, чтобы набожные католики могли питаться ею во время поста, да и круглый год в каждую пятницу, поскольку в этот день запрещено есть мясо.
Подготовка начинается в первых числах марта: мужчины чинят рыболовные снасти, красят свои лодочки; женщины заняты починкой белья и одежды. Жены, матери, сестры и невесты - все усердно трудятся последние недели перед отправкой к отмелям. Готовят теплое нижнее белье для холодных дней в туманном море, разноцветные рубахи и шарфы. Женщины вышивают, шьют и вяжут, и все молятся Святой Мадонне о защите моряков.
В эту весну, о которой я рассказываю, Жоао де Соуза старался больше всех в нашей деревне. Ему было всего лишь двадцать четыре года, но он отправлялся в плавание в качестве капитана. До этого юноша уже проработал десять лет простым рыбаком. С тех пор, как ему исполнилось четырнадцать лет, он каждый год отправлялся ранней весной и возвращался осенью с Ньюфаундленда с грузом трески. Каждое лето мужчины мечтают попасть домой в деревню, но как только кончаются деньги, заработанные с таким трудом, они опять стремятся на отмели.
Жоао был сделан из другого теста, чем большинство его товарищей. Он не забирал все свои деньги, когда возвращался осенью домой. Половину всегда оставлял у судовладельцев и все копил, пока не сбудется его гордая мечта. А это было нелегко, так как наша семья жила очень бедно.
Отец наш был капитаном рыболовного судна, и вот в одно лето его не стало. Он погиб вместе с двумя старшими сыновьями - трое де Соуза и вся остальная команда утонули. Жоао был тогда совсем мальчишкой. Меня, старшего, отдали в семью моего дяди в соседнюю деревню. Поэтому, когда священник справлял панихиду по отце, он сказал мальчику, что отныне тот несет ответственность за семью. Ему надо стать человеком, сказал священник, чтобы обеспечить мать и сестер. Жоао обещал так и сделать и даже дал клятву, но остальные жители деревни только посмеялись над маленьким кормильцем.
Вечно его видели за каким-нибудь делом, всегда у него была улыбка и веселое словцо на устах, и рыбаки его полюбили, когда он стал выходить с ними на лов. Зимой Жоао хлопотал не меньше сестер, добывая соль; правда, в деревне к нему относились не так сердечно, поскольку он был очень бережлив. Никогда не удавалось уговорить его посидеть с другими юношами за бутылкой вина, поиграть на деньги в карты или кости. Жоао даже не участвовал в деревенских праздниках и процессиях. Слишком уж он был занят работой, слишком экономил деньги.
Никто в деревне не понимал, почему Рафаэла была так привязана к нему. Она и сама была такой же бедной, как Жоао, ведь ее отец погиб вместе с нашим отцом. Она вечно возилась в накаленных от солнца бочках для засолки рыбы и не раз ложилась спать голодной. Красивых платьев она не носила, но казалось, что этому она не придает значения. Как и Жоао, Рафаэла всегда была весела и счастлива, а когда подросла, стала самой красивой девушкой в деревне. Она любила повеселиться, наслаждалась музыкой, носила цветок в волосах, по вечерам танцевала; пела она как ангел, и все молодые рыбаки молились на нее. Но Рафаэла быстро забывала их, как только Жоао возвращался из плавания.
Рафаэла и Жоао дружили с детства, да и трудились они во имя одной и той же далекой цели. Днем они работали не покладая рук, а вечерами гуляли вместе по берегу, собирали прибитые дрова на топливо, и все другое, что могло пригодиться, они тоже подбирали. Рафаэла хоть и любила танцевать, но помогала Жоао сберечь каждый грош. Она и не думала над тем, что Жоао не приглашает ее никуда, не приносит подарков. Ведь она знала, что он копит для нее: Рафаэла была частью его мечты о будущем.
Жоао не хотел оставаться всю жизнь бедным рыбаком, как его товарищи из деревни. Он мечтал о своем собственном судне, о покупке красивого большого дома для Рафаэлы. Как только они поженятся, Жоао не позволит ей больше копаться в соли, которая разъедает пальцы рук и ног и даже глаза, если возиться в ней долгие годы. Рафаэла будет дамой, говорил он всегда. Они вместе строили планы, поскольку он хотел создать ей обеспеченную жизнь, чтобы Рафаэле не надо было трудиться и терять свою красоту, как другим женщинам.

* * *
И в конце концов Жоао действительно добился своего. В одну из весен он стал капитаном собственного судна. Правда, его капитанская форма не была лучшей из лучших, да и судно он получил не самое новое, но все же <Санта Женевьева> была добрым судном. Прежний капитан поддался на соблазн стать лоцманом с постоянным годовым жалованьем, и владельцы предложили де Соузе взять судно. Во всяком случае он прикрепил к фуражке золотой позумент, купил себе синюю тужурку и стал называться капитаном де Соуза.
Брату, естественно, здорово завидовали, но все же молодые люди из наших мест старались попасть на его судно. Они знали, что он суров и заставляет трудиться изо всех сил, но думали прежде всего о его рыбачьем счастье. Стоит человеку прослыть удачником, как все лучшие рыбаки стараются перейти к нему. Святая Мадонна, как видно, дала ему особое благословение. Поскольку его семья понесла столь тяжелые потери, Мадонна взяла Жоао под свое покровительство, и счастье сопутствовало ему во всех его начинаниях.
Жоао пришлось, конечно, вложить свои деньги в судно, это было твердое правило. Ему пришлось также оплатить часть расходов на снаряжение команды. Рыбаки имели право получить пару высоких резиновых сапог, непромокаемый костюм и толстые шерстяные рукавицы. Это - самое малое, на что они могли претендовать. Жоао пришлось также заплатить за лодки и за провиант. Судовладельцы предоставляли судно, рыболовные снасти и соль. Такое распределение расходов и соответственно прибыли было давнишним и довольно хитроумным правилом. Капитан всегда будет больше стараться, если он получает часть прибыли, а не просто постоянное жалованье. Жоао пришлось пойти и на другое условие: половину своего заработка он обязался в дальнейшем вкладывать в судно.
Жоао собирался справить свадьбу с Рафаэлей, как только станет капитаном, но, подумав хорошенько, они все же решили подождать еще немного. Молодые люди послушались голоса разума и не уступили своим желаниям. Стоит ему отправиться в плавание - и его жена останется совершенно без денег. Это означало, что Рафаэле опять придется все лето копаться в соли; но это уж последний раз; негоже жене капитана работать на засолке рыбы наравне с женами рыбаков.
Жоао не все доставалось легко. Судовладельцы были суровыми людьми в денежных делах и отказывались платить выше, чем полагается по закону, а от Жоао они пытались вытянуть как можно больше. Ему напоминали, что в качестве капитана они могли найти и другого человека, располагавшего б?льшими средствами для снаряжения в плавание. Жоао знал, что это действительно так, но он знал и то, что ему отдали предпочтение из-за его рыбачьего счастья. И все же он не решался ответить им отказом или даже торговаться. В конце концов ему пришлось израсходовать абсолютно все, что удалось скопить. Раз уж он принял решение, то приходится вложить все свое состояние в эту первую поездку в качестве капитана.
В последнее воскресенье перед отплытием Жоао взял Рафаэлу под руку, и они направились в церковь. На нем была его капитанская фуражка с золотым позументом, синяя тужурка, золотые сережки в ушах, а Рафаэла повязала ему на шею красный шелковый платок. В церкви они прошли к самым верхним стульям, где обычно располагались капитаны. Рафаэла перешла на женскую половину, а Жоао присоединился к другим капитанам, ждавшим, пока епископ [35] благословит их. Епископ сам был сыном рыбака, погибшего в море, и мог с основанием напоминать об их обязанностях перед богом и родиной, перед своими семьями и экипажем. Затем он их благословил и обратился к Святой Марии, чтобы та хранила рыбаков и привела невредимыми обратно.
После богослужения капитан де Соуза и его невеста поговорили с другими капитанами. Любой из этой компании считал бы ниже своего достоинства стоять и разговаривать с Жоао, когда он был еще простым рыбаком. Рафаэла была счастлива и горда - вот так все будет и в дальнейшем. Мать Жоао и сестры подошли, подали руки и пожелали счастливого плавания. Все это время Рафаэла держала его под руку. Всем в церкви было понятно, что отныне он принадлежит ей; мать и сестры не имели больше на него права.
Наша мать вполне отдавала себе отчет в этом. Все стало теперь по-другому, и она перестала приносить ему небольшие подарки, которые сперва окроплялись святой водой, как она делала это раньше. Теперь не она должна это делать. Обычно женщины приносят своим сыновьям коровьи рога - последнее средство, к которому прибегали рыбаки, когда в своей лодке отбивались от судна. Рыбак легко теряет из виду судно в ньюфаундлендском тумане, и тогда единственное его спасение - коровий рог, в который он трубит, пока его не услышат и не подберут.
Теперь Жоао не нуждался больше в таком роге. Он сам будет посылать рыбаков в море рано утром и подбирать их вечером. Ему придется беспокоиться о том, чтобы им хватало и пищи и наживки, занят он будет больше других, а спать ему придется меньше, чем всем остальным, но уж когда он приляжет, то это произойдет в капитанской каюте, где он останется один. На нем лежит ответственность, но и власть в его руках - во всяком случае все будет совершаться по его команде, а не по указке другого.
В понедельник они уходили. Жоао отправился с Рафаэлей на шлюпке, поднялся на борт и отдал свой первый приказ:
- Спустить женщин и детей на берег! Подготовиться к снятию с якоря!
Никто не возразил против его приказания. Последнее объятие, последний поцелуй, и все посетители спустились в ожидавшие внизу шлюпки. Жоао проводил Рафаэлу в свою каюту. Она, конечно, видела ее уже неоднократно, но оставаться на борту, пока все остальные женщины не спустятся с судна, было привилегией жены капитана. После этого и она спустилась в шлюпку, и <Санта Женевьева> могла отплывать.
- Поднять якорь! - скомандовал Жоао.
Паруса поползли вверх, ветер надул их, и гордое судно заскользило по морской глади. Молодой капитан забыл все, даже Рафаэлу, - забыл от великой радости, что исполнилась его мечта после долгих лет тяжелого труда и расчетливой бережливости; теперь он сам ведет судно, выйдя раньше, чем другие знакомые ему капитаны. Его небольшое старое судно не имело мотора, как многие современные корабли, но это было его судно, и он сумеет с выгодой плавать на нем.

* * *
Первую остановку сделали на Азорских островах, где Жоао должен был набрать недостающих рыбаков. Как только они вышли в открытое море, сразу же сказалось его счастье. Погода как нельзя лучше, ветер дует сильно и ровно. До Азорских островов дошли в рекордное время, набрали рыбаков и пустились в дальнейшее плавание через Атлантический океан. И хотя <Санта Женевьева> покинула Португалию раньше обычного, ей все же повезло; ее подгонял крепкий устойчивый восточный ветер, который называли <пасхальным>. Обычно он начинал дуть на несколько недель позже - но на этот раз ветер сразу же наполнил паруса и погнал судно через весь океан вплоть до огромных отмелей. Жоао обогнал даже другие португальские суда. На одном из них был установлен новый, очень мощный мотор, но судно стояло на месте из-за неполадок в машинном отделении. Жоао не смог удержаться, чтобы не просигналить капитану, не нуждается ли он в помощи.
Вначале тот вообще не ответил; возможно, распекал в это время своего машиниста, по милости которого он оказался в таком унизительном положении. Жоао так обрадовался этому обстоятельству, что не мог отказать себе в удовольствии воспользоваться им. Когда суда поравнялись, Жоао зашел с подветренной стороны, окликнул капитана и предложил взять его пароход на буксир. Теперь тому пришлось ответить: у него, мол, все в порядке, и он справится сам. Жоао просигналил <счастливого плавания>, и вскоре <Санта Женевьева> легла на курс.
В этот вечер гордый капитан Соуза приказал выдать всей команде двойную порцию вина.
Когда судно добралось до отмелей, шел дождь. Большинство рыбаков не любит дождь, а Жоао умел и из этого извлечь выгоду. Он выкачал воду из всех баков и налил свежей дождевой воды, чтобы позже не приходилось пить застоявшуюся португальскую воду. Затем он приказал прибрать судно так, чтобы оно выглядело, как прогулочная яхта. Вся команда смогла помыться и постирать белье. Такое чистое судно никогда еще не рыбачило на отмелях.
Как только дождь перестал, Жоао приступил к выбору места для лова. Он понимал, как много от этого зависит; ответственность лежала на нем, и он направлял свое судно то вперед, то назад, измерял глубину, присматривался к направлению ветра и течения и, наконец, приказал бросить якорь. Море успокоилось, и стояла замечательная погода для лова; все рыбаки подготовили свои лодки и снасти, чтобы на следующее утро приступить к делу. Пока плыли к отмелям, лодочки были закреплены на палубе одна в одной. Теперь их осматривали, каждый рисовал свой опознавательный знак и надписывал свое имя. Кое-кто предпочитал написать имя своей жены или невесты, но большинство на всякий случай выводило имя своего ангела-хранителя.
Капитан де Соуза устроил короткий молебен на палубе и обратился к Святой Марии, чтобы она сохранила всех, благословила их труд, способствовала удачному лову и помогла вернуться домой к своим близким. <Аминь>, - отозвалась дружно вся команда. Улеглись рано, чтобы в эту ночь хорошенько выспаться, чего теперь долго не удастся сделать. При первых признаках рассвета их разбудят и начнется тяжелая работа. И пока будет стоять хорошая погода, им не придется спать больше четырех-шести часов в сутки.
Но и в эту ночь рыбакам не пришлось как следует насладиться сном. Дежурный всегда опускал леску с наживкой, чтобы проверить, клюет ли треска; спустя несколько минут он вытащил свой первый улов - довольно большого спрута. Он опять забросил и опять тут же вытащил еще одного. Только успевай забрасывать. Море кишело спрутами. В обязанность дежурного входило поднять всю команду, чтобы все могли воспользоваться его рыбачьим счастьем. Эти десятиногие спруты - лучшая наживка, а здесь их несметное количество.
Жоао был первым на ногах и попытался организовать лов. Команда охотно слушалась капитана, но вскоре все так увлеклись этим занятием, что уже не слышали его слов. Всю палубу завалили спрутами; ими наполнили бочки и чаны, а их все вытаскивали и вытаскивали. Никогда такой массы спрутов никто не видел. Когда косяк, спустя несколько часов, поредел, <Санта Женевьева> была обеспечена наживкой на весь сезон. Спрут - не только лучшая наживка, но он еще и очень долго хранится.
Счастливые рыбаки радостно улыбались своему капитану. Да, они сделали правильный выбор. С капитаном де Соуза они не пропадут. Его рыбацкое счастье улыбалось им всем.

* * *
На рассвете начался лов трески. Все вышли в море - каждый в своей лодке. Погода стояла прекрасная, море было спокойное, видимость замечательная. Лодки, рассеянные по бесконечной глади океана, казались затерянными и беспомощными. Но каждый рыбак знал свое дело и умел находить <Санта Женевьеву>, когда набирал полную лодку трески.
У любого рыбака - свой собственный подход к лову, и каждый направлялся к месту, которое по той или иной причине считал наиболее подходящим. Здесь он выбрасывал якорь и опускал леску со множеством крючков - до 300 штук. Эта леска оставалась в море часа два, а тем временем рыбак ловил на мормышку [36]. Наконец, он принимался вытаскивать леску. Это тяжелая работа - если только повезет и рыбы наберется порядочно. Вот здесь-то и выручали рыбака шерстяные варежки, без которых запросто можно стереть руки. Как только вытаскивали треску, сразу же выпускали из нее кровь, чтобы она потом была белой и аппетитной, когда ее посолят. Каждый набирал рыбы полную лодку и, когда считал, что на сегодня уже хватит, возвращался к <Санта Женевьеве>. Это бывало медленное и порой довольно опасное плавание.
Жоао с нетерпением ожидал возвращения первой лодки. Однако ему не хотелось показывать своего волнения; важно было проверить, сопутствует ли ему былое рыбачье счастье, правильно ли он выбрал место для лова. Команду судна он постарался занять, пока они ждали. Надо было подготовиться к приему рыбаков. Кроме того, полагалось наживить сотни новых крючков. Рыбу обычно разрезали, чистили, вымывали, солили и укладывали в трюм. Команда старалась изо всех сил и все же не была готова, когда первый рыбак подплыл к борту. Это был Таварес с Азорских островов - один из лучших рыбаков португальского флота. Его лодка была так нагружена, что бортов вообще не было видно.
Никогда он не видел такого богатого рыбой места, как это, сказал Таварес, улыбаясь капитану Жоао. Только поспевай насаживать наживу на крючки. Рыба стоит и ждет, когда можно схватить наживку с крючком. Таварес и не думал закончить на этом свой дневной лов. Рыбы там столько, сказал он, что можно набрать еще одну лодку. Кок принес ему большую чашку горячего кофе, и Таварес пустился в обратный путь, а другие рыбаки стали подгребать к <Санте>.
Жоао в душе поблагодарил Мадонну за ее покровительство. Здесь не только много трески, но она отличного качества, жирная и блестящая. На палубе установили длинные разделочные столы, и люди заработали острыми ножами. С этого часа для отдыха времени оставалось мало - пока не заполнится весь трюм. Рыбаки так часто подходили к борту судна, что команда не успевала разделать рыбу и засолить ее. Все до единого работали не покладая рук. Тресковые головы и внутренности летели за борт сплошным потоком. Само собой понятно, что печень вынимали осторожно, обмывали и складывали в специальные чаны. Хребтовую кость взрезали и кидали за борт. Разделанную рыбу еще раз обмывали и бросали в трюм, где ее засаливали.
Жоао больше всего находился в трюме, ему приятно было наблюдать, как растет гора рыбы. Он отдавал приказы, впрочем совершенно излишние, поскольку засолкой руководил старший штурман - человек пожилой и знавший свое дело. Улов первого дня был невероятно большим, гора рыбы в трюме все росла. Жоао, конечно, знал, что двадцать пять процентов веса отойдет водой, которую выкачают насосы, и что результаты первого дня - только скромное начало; нет никакой гарантии, что так будет продолжаться и дальше. Однако начало обнадеживало, и Жоао как капитан был счастлив в свой первый день лова.
Счастье не изменило ему и в последующие недели. Все шло хорошо день за днем. Всех поднимали с коек чуть свет; рыбакам казалось, что они не успевали уснуть, как им опять приходилось спускаться в лодки. К нехватке сна привыкаешь. Даже однообразное сидение в лодке становилось привычкой, более того, удовольствием, погода стояла хорошая, а треска никогда так не лезла на крючок, как сейчас.
Несколько раз Жоао перемещал <Санта Женевьеву>, и делал он это не потому, что улов становился плохим, вовсе нет, но все были в таком настроении, что каждый день подавай им рекордный улов. И всякий раз, когда Жоао переходил на другое место, оказывалось, что оно еще лучше прежнего.
После шести недель на отмелях у Ньюфаундлендской банки суда обычно уходили на север, к Гренландии. Капитан де Соуза не последовал этому обычаю. Он посоветовался с командой, и все поддержали его предложение. Если хорошая погода будет стоять и дальше, а треска не уйдет отсюда, то они могли бы через неделю заполнить трюм.
Путь до Гренландии был длинен и небезопасен. Даже в том случае, если они останутся на месте в течение двух недель, они все равно будут в выигрыше. Одно только плавание до пролива Девиса и обратно займет в лучшем случае две недели. Почему же не продолжать рыбачить здесь, где так хорошо ловилось, да и ловится сейчас? Другие суда отправились на север; <Санта Женевьева> осталась на своем месте.
Спустя десять дней у них кончилась соль; правда, и трюм был заполнен доверху. Ни один португалец не привозил больше трески, да еще и такой отменной! Раньше, чем кто бы то ни было, капитан де Соуза отправился в обратный путь. Мадонна покровительствовала ему! Как только он отдал команду поднять якорь, подул благоприятный крепкий западный ветер, продолжавшийся, пока они не достигли португальского берега.
Когда <Санта Женевьева> приблизилась к своей гавани, ее сразу заметили старики, которые уже не могли плавать, но всегда торчали у причала. Они сокрушенно качали головами. Что-то случилось на <Санта Женевьеве>! Разве они не говорили заранее? Ведь предупреждали же они судовладельцев не поручать судно этому молокососу! Теперь их опасения, к сожалению, оправдались. Теперь бы <Санта Женевьеве> быть у Гренландии, а она - вот где! Тут что-то неладно. Наверное, получила пробоину! Да, молодежь в наши дни взбалмошная! Посмотрите, как шхуна глубоко осела, страшно смотреть! Старики послали сообщить матери Жоао и Рафаэле, чтобы подготовить их к самому худшему. Бедные женщины горько плакали, пока ждали на берегу и молились за своего любимого Жоао.

* * *
Когда, наконец, жители деревни поняли в чем дело, Жоао стал их героем. Судовладельцы были счастливы; они послали за оптовиками, чтобы как можно скорее продать ценный груз, пока треска еще дорога. Жоао заработал больше, чем мог надеяться. Этим торжеством он свел счеты со всеми, кто насмехался над ним, когда он отказывался тратить свои денежки, выпивая со своими сверстниками.
В это лето не было более счастливой пары, чем Рафаэла и Жоао. Теперь им нечего больше откладывать свадьбу; они отправились к пастору и поженились. Правда, времени на медовый месяц не осталось. Жоао торопился закончить переговоры со своими хозяевами, занимался продажей рыбы и строил планы на будущее. Рафаэла всегда отправлялась с ним, гордо и терпеливо ожидая на улице, пока ее муж разговаривал с сильными мира сего. Теперь исполнились все их мечты, они купили небольшой домик и оба были преисполнены благодарности Мадонне за ее замечательные дары.
Не прошло и двух недель после возвращения Жоао из плавания, как судовладельцы отправили за ним посыльного. Раньше они поговаривали, не пойти ли ему второй раз в этом году за рыбой к берегам Гренландии, но теперь поступило сообщение, что многим судам в том районе не хватает соли. Нужно поскорее отправиться к Гренландии с грузом соли, это верная прибыль, и не надо во второй раз испытывать свое рыбачье счастье. Риска в этом предприятии не было никакого. Жоао спрашивали, готов ли он отправиться к проливу Девиса, как только судно будет загружено?
Половину своего заработка Жоао вложил в <Санта Женевьеву>, поэтому он был заинтересован, как и хозяева, в получении от нее прибыли. Конечно, обидно уезжать от Рафаэлы, но она как благоразумная жена советовала не терять такого заработка. И поэтому Жоао вскоре опять отправился в плавание. <Санта Женевьева> была тяжело нагружена - тяжелее дозволенного законом. Но чем больше соли он довезет, тем больше они все заработают, и Жоао пришлось влить в портового инспектора портвейна больше обычного; чиновник подписал бумаги, невзирая на перегруженность судна. <Санта Женевьева> вышла в море ночью в темноте и никто не мог заметить, как глубоко она сидит в воде.

* * *
На этот раз путь предстоял нелегкий. Стояла холодная осень, и море было неспокойно. Всю дорогу дул встречный ветер. И все же они добрались до места назначения.
Жоао легко нашел те два судна, которые больше всего нуждались в соли. Капитаны явно заждались. Уже много дней они не ловили из-за недостатка соли, хотя кругом была масса трески. Оба потребовали, чтобы капитан де Соуза сразу же перегрузил им соль. Жоао не нравилась погода; сильный ветер поднимал довольно высокую волну, и ему не хотелось рисковать, перегружая соль в открытом море. Он попросил капитанов обождать или, перед тем как открывать трюмы, войти в один из тихих фиордов Гренландии. Датские власти не разрешают португальцам сходить на берег, но не возражают, если суда заходят в закрытые фиорды, спасаясь от шторма или для перегрузки. Однако капитаны наотрез отказались от всяких оттяжек. Они и так уже потеряли много времени, да и риска нет никакого, утверждали они, если перегрузить соль в открытом море. Наконец, кто-то спросил, не трусит ли капитан де Соуза. Это решило дело.
Оба моторных судна пришвартовались к <Санта Женевьеве>. Они были защищены от ветра плававшим поблизости айсбергом, который даже несколько уменьшал волнение на море. Жоао установил подъемные блоки, чтобы разгружать соль сразу на обе стороны. После этого открыли трюмы.
Перегрузку можно было бы закончить в несколько часов, если бы им сопутствовало счастье, но, к сожалению, оно им изменило. Не прошло и нескольких минут, как случилась беда. Жоао никак не мог предположить, что такое произойдет именно с ним, и он окажется совершенно беспомощным. <Я слышал, что такое бывает, - пронеслось у него в голове, - но я не думал, что это действительно случается!> На этот раз все произошло именно так.
Айсберг, возвышавшийся в стороне, вдруг, без всякого предупреждения и без единого звука, перевернулся. Казалось, что какая-то невидимая рука толкнула этот ледяной колосс. Моряки и опомниться не успели, как все были погребены под огромной волной.
Суда оторвало друг от друга, будто они были связаны не канатами, а нитками; послышался треск ломавшегося рангоута. Жоао очнулся плавающим в воде. <Санта Женевьевы> больше не существовало!
Каким-то чудом спаслись два других судна. Они не столкнулись и, хотя их порядком залило водой, все же не затонули. <Санта Женевьева> камнем пошла на дно. Поскольку трюмы-были открыты, вода хлынула внутрь, и огромная тяжесть воды вместе с многотонным грузом соли потянула судно в пучину.
Четыре человека потонули. Остальных подобрали два оставшихся судна. Жоао, казалось, помешался от случившегося с ним несчастья и только много часов спустя понял всю величину утраты. Он потерял свое судно. Его гордый корабль лежал на дне моря. В течение нескольких секунд Жоао потерял все. То, во имя чего он трудился всю жизнь, исчезло с быстротой молнии.
Теперь мой брат оказался в гораздо худшем положении, чем когда-либо раньше. Он полностью разорился, а дома Рафаэла ожидала своего мужа и его судно. Теперь ему никогда не поручат судна, так как вся вина за случившееся падает на него. Именно Жоао отвечает за то, что они перегружались в открытом море, а это противоречило всем предписаниям страховых обществ и морским законам. Даже в фрахтовых бумагах значилось, что соль следует перегружать на другие суда <в безопасной гавани или в закрытом фиорде>. Кроме того, на нем лежит ответственность за гибель четырех человек, один из которых - четырнадцатилетний мальчик - никогда раньше не выходил в море.
Бедный гордый капитан де Соуза! Теперь он опять стал рыбаком Жоао и за последние дни постарел так, будто прошли годы. Он бродил, словно в тумане, когда судно, на котором он находился, возвращалось в Португалию. Соли не было, и они не могли продолжать лов. Капитан судна был умным старым человеком; он всячески пытался утешить Жоао и вселить в него мужество. Надо начинать все сначала, как многим приходилось делать до него, уговаривал капитан. Рафаэла остается его верной женой, и то, что ему удалось сделать один раз, он сможет сделать и во второй: ведь он еще молодой человек.
- Счастье изменило тебе, Мадонна наказала тебя, не знаю уж за что, возможно, ты слишком загордился, - втолковывал ему капитан. - Но помни, что не прощается только одно - отказ от дальнейшей борьбы. Надо начинать сначала. И если ты хочешь стать рыбаком, то я охотно возьму тебя. На моем судне всегда будет место для Жоао!
Брат поблагодарил, но когда они подошли к Португалии, настроение у него было самое скверное. Рафаэла горько плакала, услышав о случившемся, но не оставила своего мужа в беде. Она с удовольствием опять будет возиться в соли, начнет все сначала, пока он не накопит достаточно денег, чтобы снова стать капитаном! Она не понимала, что ему никогда уже не удастся накопить столько денег.
Владельцы <Санта Женевьевы> круто обошлись с Жоао. Они не обвиняли его в том, что он не выполнил предписаний, поскольку ни один капитан их не выполняет. Они знали, что, к сожалению, им не получить страховки за судно, так как оно затонуло из-за небрежности капитана: невозможно было скрыть, что он начал перегружать соль на другие суда далеко от <гавани или закрытого фиорда>. Однако они должны были оградить свои собственные интересы и интересы акционеров, и вынудили Жоао согласиться на выплату 50 процентов от всего, что он будет получать - пока не покроет убытки. Все, что он сам вложил в корабль, - пропало, а теперь еще долгие годы ему придется отдавать половину своих заработков! Он прекрасно понимал, что выплатит свой долг только к старости.
Рафаэла улыбалась ему сквозь слезы. Их надежды рухнули, но почему они снова не могут мечтать? Ее мать возилась в соли всю свою жизнь и то же делала ее бабушка. Рафаэла охотно взялась за работу и опять стала строить планы на будущее. Она молилась Мадонне, она заклинала святую богородицу свершить новое чудо. <Не за себя молю, - говорила она, - а за человека, которого я так горячо люблю. О дорогая Святая Мадонна, сделай так, чтобы его мечты опять сбылись>.

* * *
Всю зиму Рафаэла произносила одну и ту же молитву. Жоао работал не покладая рук. Он был хорошим мужем, его любовь не остыла, но сам он изменился. Его лицо стало мрачным и улыбался он редко. Те две женщины, сыновья которых утонули при гибели <Санта Женевьевы>, избегали его; они ничего не хотели иметь общего с Жоао. Их печаль и немой укор лежали тяжелым бременем на его плечах, так как он встречался с женщинами почти ежедневно. Жоао был рад, когда настала весна и он смог вернуться на отмели. На этот раз он плыл на моторном судне, но уже простым рыбаком, как и другие.
Жоао работал усерднее прежнего и, казалось, что рыбачье счастье не изменило ему, несмотря ни на что. Его улов был в два раза больше улова других рыбаков, и поскольку Жоао находился на борту, им удалось быстрее обычного заполнить трюмы рыбой. Моторные суда не должны были отправляться в Португалию, как только заканчивали ловлю. Они доплывали до порта Сент-Джонс в Ньюфаундленде и там разгружались. Затем принимали новый груз соли и провианта - конечно, в гавани, а не в открытом море - и вскоре опять выходили на лов.
На этот раз они не пошли на отмели, а направились севернее, к проливу Девиса. Рыбаки выходили на рассвете, к обеду возвращались с полным уловом и снова уходили в море. В отдельные дни Жоао привозил три лодки, доверху наполненные рыбой. Капитан был счастлив, и он роздал по двойной порции вина, когда трюм его судна заполнился рыбой, причем гораздо раньше, чем на других судах. Рафаэла гордилась своим мужем. Он наловил рыбы так много, что даже после уплаты половины всего заработка у него осталось столько, сколько другие заработали за все лето. Если он сможет так продолжать, то они скоро опять станут на ноги. Рафаэла пошла в церковь и поблагодарила богоматерь за то, что она вняла ее мольбам. Но как долго Жоао сможет работать в два раза больше других мужчин?
В течение зимы уверенность Рафаэлы росла, и она чувствовала, что произойдут изменения к лучшему. Судовладельцы не забудут ее мужа, они поймут, что Жоао намного лучше других рыбаков. Ведь в их собственных интересах предоставить ему новое судно. Капитан Алоа уже стар и слаб. Его мучила подагра, и он поговаривал о том, что пора списаться на берег. Может быть, Жоао поставят на его место!
- Святая дева Мария, дай моему мужу возможность показать, на что он способен, - молилась она. - Покажи, что ты на его стороне и что счастье продолжает сопутствовать ему. Соверши чудо для моего мужа. Святая богородица, внемли моей молитве!
Но Мадонна оставалась глухой к ее мольбе. Жоао находился в задних рядах в церкви вместе с другими простыми рыбаками, ожидая благословения. Рафаэла поднималась на борт его судна вместе с другими женами рыбаков. Когда-то она гордо восседала в каюте капитана. Теперь на судне был другой капитан, и это он командовал: <Спустить женщин и детей на берег>. Рафаэле пришлось сойти вместе со всеми.
Они отправились на большие отмели. Этот год не был таким удачным, как прошлый, но жаловаться все же не приходилось. Жоао был исключением. Он всегда ловил больше других. Создавалось впечатление, что треска ожидает только его. Удача его не покидала, когда он рыбачил. Это только говорит о том, утверждали некоторые, что Жоао родился, чтобы быть простым рыбаком; ему не следовало браться за другое дело. Как только он перестал рыбачить, счастье отвернулось от него. И не потому, что он возгордился, но все же...

* * *
Было уже позднее лето, когда они отправились дальше на север и вошли в пролив Девиса. Трюмы были заполнены только наполовину, и все надеялись, что треска находится у берегов Гренландии.
Пробыли они здесь недолго. Вскоре их застиг туман - злейший враг рыбаков. День за днем все возвращались, промокшие от холодной влаги. Рыбаки не могли отходить далеко, чтобы не заблудиться. И весь день и всю ночь сквозь тяжелые клубы тумана доносились меланхоличные призывы рыбаков, трубивших в рожки, привезенные из дому, а судно отвечало гудками сирены. Сквозь туман плыли португальцы, покинувшие свою теплую солнечную родину, чтобы отправиться сюда, на холодный север, и ловить треску, которую по велению церкви они едят каждую пятницу и во время поста. Блуждая в тумане в поисках своего судна, многие из них думали, что добрые христиане и не подозревают, какого труда и мучений, даже человеческих жертв, стоит добыча рыбы, чтобы выполнить веление церкви и, таким образом, заслужить царствие небесное.
Но, наконец, солнце прорвалось сквозь туман, и рыбаки опять могли приняться за настоящую работу. Впервые за целую неделю Жоао удалось еще до обеда наполнить свою лодку до краев и выйти на лов во второй раз. Какое-то внутреннее чувство подсказало ему, что надо отгрести подальше от судна. Вдали, на расстоянии мили или двух, он видел айсберг и знал, что самая крупная треска, как правило, находится вблизи этих плавучих гор.
Жоао отплыл далеко от других рыбаков и даже не думал о них. Он все время размышлял о своем будущем, о своей бедной Рафаэле, которой обещал счастливую жизнь без нужды и даже без тяжелой работы, преждевременно состарившей ее мать и сестер. Он знал, что Рафаэла опять трудилась изо всех сил в едкой соли и это отражалось на ее коже и губило ее красоту. Какова цена его обещаниям?
Жоао долго греб перед тем, как взглянуть вперед. На этот раз он заметил нечто такое, чего он не видел раньше - что-то белело на горизонте за айсбергом. Он знал, что это означает: возвращается туман. По приказу он должен вернуться на судно, как только начнется туман. Но Жоао не хотелось возвращаться, не наполнив лодки. Он продолжал грести, уверенный в том, что найдет дорогу обратно. У него ведь был компас, и, значит, ничего не случится.
Еще до того как он достиг айсберга, все заволокло туманом - густым, мокрым и непроницаемым. Слабый ветер прекратился, и все затихло. Жоао задумался, поскольку он знал, что туман не улетучится, пока не поднимется ветер, а это могло случиться не скоро. До него доносился слабый звук рожков других португальцев, дававших таким образом знать о себе. И все же он не испугался, так как знал, что его подберут - если и не свое судно, так другое; их было много в проливе Девиса.
Теперь не оставалось ничего другого, как ждать. Он бросил свой буек на воду и принялся ловить треску. Жоао глубоко задумался, но продолжал вытаскивать одну рыбину за другой. И впервые за всю свою жизнь ощутил горечь бытия. Он думал о том, что каждая вторая рыба, которую он вытаскивает, принадлежит судовладельцам. Они сидят дома, не зная тревог и труда, а получают половину его заработка. Ему приходится трудиться в поте лица своего, подвергаться риску, и все же у него нет никакой возможности когда-либо выплатить свой долг. Он знал, что находится вблизи того места, где потонула <Санта Женевьева>; возможно, она лежит теперь под ним. Жоао подумал, был ли у него тогда какой-нибудь выход. Если бы он настаивал на выполнении предписаний и зашел в фиорд перед тем, как начать разгрузку, было бы потеряно много дней для рыболовства; владельцы ругали бы его и сделали бы вычет из его заработка.
Нет, это не была его оплошность. Несчастье случилось из-за айсберга. И все же он находился в руках судовладельцев. В случае отказа они подали бы на него в суд. Ему внушали, что четыре человека погибли по его вине. Если Жоао не подпишет обязательства, то полиция займется этим делом и его обвинят в непредумышленном убийстве. Он подписал все документы, не читая их, и оказался в пожизненном долгу; но ведь еще хуже то, что две матери потеряли сыновей, которые должны были зарабатывать на пропитание. Жоао молился Святой Мадонне за спасение душ четырех погибших.
Подняв голову, он не поверил своим глазам... Он задрожал от испуга и начал читать <Отче наш>; в тумане перед ним вырисовывался контур судна. Жоао встряхнул головой, опустил обе руки в воду и брызнул себе в глаза. Ничто не помогало. Перед ним было судно, три мачты выделялись в тумане... <Санта Женевьева>!
Он так много думал о своем судне, что, наверное, у него начались галлюцинации. Он слышал о кораблях-призраках, исчезавших на глазах у рыбаков в тумане, - это могло быть и наваждение дьявола и утешение господа бога; Жоао не знал, что это было. Ему показалось, что он сходит с ума. Его судно лежит на дне моря, но ведь это <Санта Женевьева>! Она подходит все ближе и ближе. Это было неописуемое по красоте видение, хотя сам Жоао дрожал от страха и боялся пошевельнуться, чтобы не упустить из виду замечательный призрак и остаться опять одному в тумане. Он слышал о <Летучем Голландце>. Может быть, и это явление предвещает, что он сам утонет, соединившись с четырьмя другими моряками, которые пошли на дно вместе с <Санта Женевьевой>.
Туман вокруг судна медленно рассеивался. Палуба находилась на уровне воды, и вскоре Жоао разглядел украшение на носу и капитанский мостик. Вдруг он разозлился и стал убеждать себя, что не верит в эти никчемные предрассудки. Осталось только одно: вытащить мормышку и лесу, направиться к судну, пройти сквозь него и заставить исчезнуть видение. Но ничего не помогло.
Как только лодка ударилась о фальшборт немного ниже планшира, ее всю сотрясло. Жоао ясно слышал, как дерево стукнулось о дерево, и лодка остановилась. Ему не удалось проехать сквозь призрачный корабль - он оказался настоящим. Жоао заглянул за планшир и увидел открытый трюм. Повсюду налипли ракушки, полипы и кораллы - этого вполне достаточно для доказательства, что здесь нет ничего сверхъестественного, ничего такого, чтобы он сам внушил себе. Это было настоящее судно, его собственное судно.
Жоао поднялся на борт и, почувствовав, что палуба вполне устойчива, прошел по воде и заглянул в трюм. Не было никакого сомнения - чудо, о котором он так страстно молился, свершилось. Он просил Мадонну дать ему судно, но никогда не полагал, что она вернет ему старое судно, подняв его со дна моря.
Тут же на палубе Жоао опустился на колени и от души поблагодарил святую деву. Он просил ее охранить Рафаэлу, которая своими молитвами добилась этого чуда. Это она никогда не теряла надежды, ставила свечи в церкви и клала цветы на алтарь Мадонны. Если бы ему только удалось спасти этот дар моря - сохранить <Санта Женевьеву> на плаву! О, тогда бы он всем показал! Никто на всем белом свете не мог бы вырвать из рук капитана де Соуза судно, за которое он уже уплатил половину его стоимости!

* * *
Эта мысль вернула Жоао к действительности. Он внимательно оглядел судно, заглянул в люки. Многотонный груз соли размыло, только в самом низу виднелась белая корка. Именно тяжелая соль потопила деревянное судно. Но <Санта Женевьева> лежала, терпеливо ожидая, пока соль растворится и можно будет подняться. Дерево готово было уже всплыть, требовалось лишь незначительное усилие, чтобы судно оказалось на плаву. Он попытался вспомнить, были ли водяные резервуары пустыми, когда судно пошло ко дну; в некоторых из них безусловно оставался воздух, который помог всплыть. Вероятно, подошел айсберг и, толкнув судно, приложил то небольшое усилие, которое было необходимо. Айсберг потопил его и он же помог ему подняться. Получилось, что лед вернул свой долг.
Некоторое время Жоао бесцельно ходил по палубе, чтобы почувствовать под собой судно, и вряд ли отдавал себе отчет в своих действиях, когда начал убирать палубу. Просто невозможно не выбросить за борт водоросли и ракушки. <Санта Женевьева> всегда была чистой, когда он был капитаном, и ему не нравился ее теперешний вид.
Жоао стал думать о существе дела и наконец понял, что в таком состоянии судно долго не продержится. Только если удастся выкачать воду, оно останется на поверхности. Насосы оказались в порядке, но качать было бесполезно: люки трюма находились почти вровень с поверхностью воды и как бы быстро он ни качал, вода заливала бы люки опять; это все равно, что попытаться выкачать океан. Ему надо было построить вокруг люков загородки, чтобы вода не могла возвращаться в трюм.
Жоао лихорадочно думал над тем, как это сделать, и вдруг услышал далекий звук рожка. Он поспешил к своей лодке, схватил рог и начал трубить изо всех сил. Вскоре до него долетели ответные сигналы. Жоао трубил до тех пор, пока из тумана не появились четыре лодки отбившихся, как и он, рыбаков.
Они испугались, когда увидели человека на полузатонувшем судне: рыбаки не верили своим глазам. Но одним из четырех был его старый друг Таварес, с которым он плавал раньше, и тот узнал <Санта Женевьеву>. Таварес первым забрался на палубу, и Жоао вместе с ним стал искать способ, как выкачать воду из трюма. К этим двум присоединились остальные, и теперь, когда их стало пятеро, они решили задачу. Взяли старые паруса, привязанные к мачтам, тросы, рыболовные снасти - все, что попадалось под руку, и отгородили люки, чтобы вода не лилась обратно. Правда, она могла просачиваться, но если бы им удалось быстро выкачивать воду из трюма, они выиграли бы битву с морем.
Рыбаки взялись за насосы. Четверо качали, а пятый следил за тем, чтобы вода не поступала обратно.
- Скорее, скорее! - возбужденно кричал Жоао. Сам он работал изо всех сил, так, что у него темнело в глазах, судорожно сжимая ручку насоса: вверх - вниз, вверх - вниз, все быстрей и быстрей. Таварес, следивший за люками, вскоре закричал, что вода убывает: ее выкачивали скорее, чем она просачивалась.
Каждый старался изо всех сил, и понемногу стали заметны результаты: <Санта Женевьева> поднималась из воды, правда, очень медленно, как бы сопротивляясь. Через час наметился некоторый сдвиг, а спустя два часа уже не оставалось никакого сомнения: судно поднималось. Когда они вступили на судно, вода доходила до щиколоток. Теперь, когда они поработали насосами, как им казалось целую вечность, воды на палубе почти не осталось. Позже они настолько выбились из сил, что чувствовали вкус крови во рту и чуть не падали от усталости. Наконец палуба стала сухой. Им не нужны были уже загородки из парусов: вода в трюме медленно убывала; <Санта Женевьева> была спасена!
Вскоре они могли спуститься внутрь. Жоао пробрался в свою старую каюту и в камбуз. Внизу вода доходила до плеч, но ощущение счастья не покидало его. Возвратившись на палубу, он торжественно держал в руках по котелку. Один из рыбаков отправился на лодке к айсбергу и набрал пресной воды. Все очень хотели пить после такой напряженной работы. Напившись, рыбаки легли на паруса. Они очень устали и нуждались в отдыхе, хотя и не могли уснуть.
Жоао вскоре опять оказался на ногах. У него было слишком радостно на душе, чтобы бездействовать. Теперь он один продолжал откачивать воду. Вода еле-еле текла. Но он чувствовал, что ему важна каждая капля, и качал, качал - совершенно машинально, не отдавая себе отчета: вверх - вниз, вверх - вниз!
Вдруг один из лежавших вскочил, замахал руками и закричал на Жоао, чтобы тот перестал качать. Рыбак был страшно возбужден и потребовал, чтобы все замолкли. Через несколько секунд все услышали звук, который он уловил первым. Сквозь туман издалека прорвался гудок. Это был глухой ревущий пароходный гудок. Теперь люди не зависели больше от прихотей судьбы, им будет оказана помощь.
Гудок вновь прозвучал, на этот раз немного ближе. Минуту все было тихо, потом он раздался опять - еще ближе, чем раньше. В тумане звуки часто обманчивы, но на этот раз сомнения не было: пароход приближался к ним. Казалось, он идет прямо на <Санта Женевьеву>. Вскоре он оказался так близко, что они могли слышать, как работает машина. Все пятеро поспешили к своим лодкам и схватили рожки. Они загудели что есть мочи. Звук одного рожка вряд ли можно было услышать из-за шума машины, но когда пять рожков неистово загудели одновременно, то их услышали. Это случилось в тот момент, когда пароход мог еще избежать столкновения с <Санта Женевьевой>. Наконец рыбаки увидели очертания парохода - счастье Жоао не покинуло его.
Это оказался патрульный корабль португальского правительства, и теперь все печали остались позади. Пароход развернулся и подошел к <Санта Женевьеве>. Длинный шланг был переброшен на еще заполненное водой судно; заработал насос. Вместо пяти совершенно измотавшихся людей выкачиванием воды занялась теперь паровая машина. <Санта Женевьева> быстро поднималась из ледяной воды.
Жоао, естественно, не нашел свое судно в точно таком же состоянии, в каком оставил его. Однако корпус был цел и достаточно крепок. Судно уверенно держалось на плаву. Жоао удалось набрать достаточно людей: кое-кого с португальского корабля, кое-кого из числа моряков, которых отпустил капитан рыбачьего судна. <Санта Женевьеву> отбуксировали в порт Сент-Джонс, привели в порядок, и под командованием де Соуза она ушла домой, в Португалию.

* * *
- На этом заканчивается история, - сказал Пабло. - Можно считать, что это начало ее, смотря по тому, как кто к этому относится. Слух о чуде достиг деревни раньше, чем Жоао вернулся домой. Для моего брата началась новая жизнь. Он вернулся к Рафаэле и вновь сделался героем деревенских жителей, пожалуй, всей провинции. О нем писали даже в лиссабонских газетах.
Жоао всегда все удается. Сейчас он наполовину владеет <Санта Женевьевой>; естественно, он остался на ней капитаном. Я был с ним этим летом в проливе Девиса, когда отбился от судна в тумане. Меня подобрала <Хортикула>. Я простой рыбак, пока смогу рыбачить со своим братом, все будет хорошо. Я, конечно, остался бы в своей лодке; если бы знал, что с вами четырьмя отстану от <Хортикулы>. Как только мы выберемся отсюда, я поспешу к Рафаэле и Жоао. Больше я не китобой! Поживу у них и ежедневно вместе с ними стану молиться Святой Мадонне, услышавшей мольбы Рафаэлы и свершившей <чудо>, чтобы спасти Рафаэлу и ее любимого Жоао...

* * *
Пока мы слушали рассказ Пабло, костер погас, никто не догадался подбросить дров. Никому не хотелось встать и развести огонь. Мы приготовились спать, и, как мне казалось, даже любопытство Рокуэлла Симона было удовлетворено. Семундсен начал выспрашивать Пабло об этом странном случае, чтобы уяснить себе, действительно ли все произошло так, как тот рассказал. Португалец продолжал утверждать, что только молитвы Рафаэлы вызвали это чудо. Ему было безразлично, считаем ли мы это возможным или нет. То было чудо, никаких других объяснений не требовалось.
Я мог заверить недоверчивого норвежца, что все именно так и случилось. Я до этого не знал всех подробностей, но кое-что слышал о <Санта Женевьеве>. Датские чиновники в Гренландии рассказали мне об этом судне, побывавшем на дне морском. Всплывшее судно оказалось настоящей сенсацией. И не было сомнения, что оно действительно всплыло - как и почему, я не знаю.
Когда мы подготовили все, чтобы лечь спать, я попытался перевести рассказ Пабло Меквусаку и двум эскимосам, и, по-моему, они единственные, кто не усомнился ни в чем. Они немало наслышались о чудесах, совершенных великим духом, живущим на дне моря и помогающим тем, кто этого заслужил. Ясно, что по ходу рассказа их уважение к португальскому рыбаку все росло. Перед тем как уснуть, я оглянулся и увидел, что все трое эскимосов смотрят на спящего Пабло, а на их лицах застыло благоговейное выражение.
Продолжение->