Продолжение->

Петер Фрейхен

ЗВЕРОБОИ ЗАЛИВА МЕЛВИЛЛА


Peter Freuchen
FANGSTMOND I MELVILLBUGTEN
Gyldendal, Kobenhavn, 1956
Перевод с датского: Р.Б. Коссого, А.Д. Михальчи

Фрейхен П. Зверобои залива Мелвилла. Пер. с датск. Р.Б. Коссого, А.Д. Михальчи. М.: Географгиз. 1961. - 232 с.

OCR и корректура: Готье Неимущий (Gautier Sans Avoir). saus@inbox.ru
Глава 5
ЖИЗНЬ ЗА ЖИЗНЬ


Я попытался перевести рассказ Семундсена эскимосам, но он был им непонятен. Эскимосы великолепно знали, что значит одиночество и полярная ночь и что они могут сделать с человеком, но все же многое из рассказа великана норвежца не укладывалось у них в голове. О полиции и судьях они не имели никакого понятия. В их стране преступление и наказание были частным делом; такие вопросы люди решали между собой.
Квангак, не так давно убивший другого эскимоса, не мог понять, зачем кавдлунаки, живущие в дальних странах, отправляются в Гренландию, если не могут жить в этих условиях. Да к тому же, добавил он, раз Кракау больше нет, то какая разница, убили его или он умер от болезни. Меквусак тоже не мог понять, почему люди подняли такую бучу по этому поводу. Он сказал: <Неужели не проще спросить человека, убил он своего товарища или нет? Ведь только Улав мог это знать и поэтому было бы достаточно задать прямой вопрос: ведь всем хорошо известно, что если человек говорит неправду, то он краснеет>.
- Приходится только удивляться, почему белые не видят, что цвет лица у человека, который лжет, меняется. Тебе следовало бы разъяснить им это, Пит?, - сказал Меквусак, - тогда бы они могли избежать ненужных расспросов и всего другого; мы здесь свободны от таких вещей, так как в нашей стране людьми руководит разум.
Пятеро китобоев молчали, когда Семундсен закончил свой рассказ. Они стали готовиться ко сну, но Итукусук продолжал со мной беседовать. Я как раз думал, что у людей, живущих здесь, часто могут быть приступы безумия, но повинна в этом не только тьма. Дневной свет тоже бывает свидетелем внезапного нервного расстройства у людей, которые казалось бы с большим душевным спокойствием переносят бесконечные зимы. А разве в цивилизованных странах мало таких случаев?
Итукусук прервал мои размышления; он рассказал, что случилось здесь, в Пакитсоке, с отцом его друга Улулика, причем это произошло весной, когда было совершенно светло. Эскимосы, как правило, люди уравновешенные и обладают крепкими нервами, и если с ними случаются истерические припадки, то обычно не опасные. Однако старый Миуклук лишил себя жизни во время такого приступа. Он был здесь в пещере вместе с несколькими охотниками. Все легли спать, но внезапно проснулись оттого, что услышали пение Миуклука, стоявшего посредине пещеры. Его пение становилось все громче и громче. Никто не осмелился заговорить с ним; вероятно, в него вселился дух. Когда старик начал танцевать, а его пение перешло в дикие вопли, всем стало страшно. Наконец, Миуклук выхватил короткий нож, наточенный накануне, и стал размахивать им, выкрикивая, что намерен доказать, насколько остер нож и как он умеет им владеть. Старик воткнул себе нож в левое запястье. Хлынула кровь.
Продолжая петь свою песню, Миуклук сделал глубокий разрез до самого плеча. <Кожа жесткая! Кажется, она годится на подошвы для камиков!> - воскликнул он, рассекая себя.
Его спутники решили, что настало время прекратить это страшное самоистязание: они схватили Миуклука, но тут он сам повалился на пол пещеры. Старик все еще продолжал петь, но его голос становился все слабее; вскоре он умер в огромной луже крови. Охотники похоронили его в камнях, прямо перед пещерой. Вы и сейчас можете видеть его могилу, сказал Итукусук.
Наверное, сильные летние лучи солнца повинны в том, что он лишился ума, так как обычно Миуклук был тихим и приветливым человеком. Его друзьям пришлось просидеть в пещере пять дней, ибо они дотрагивались до трупа и теперь должны были дождаться, когда духи умершего покинут это место. Горе и страх они оставили в Пакитсоке, так как поделили между собой имущество покойного. Миуклук был великим охотником, и его опечаленные друзья могли найти утешение только в том, что каждый из них получил часть большого запаса мяса, добытого стариком, часть его охотничьих принадлежностей и несколько быстроногих собак. Им, конечно, пришлось положить несколько негодных упряжных собак у его могилы и вырезать игрушечное оружие взамен того, что у него взято.
Я перевел эту историю Рокуэллу Симону; слишком взволнованный рассказом Семундсена, он не мог уснуть и страшно досадовал, что у него нет бумаги. Американец сказал, что напишет книгу о своих злоключениях и о тех рассказах, которые он услышал.

* * *
На следующий день перед Пакитсоком нагромоздилось столько льда, что продолжать путешествие оказалось совершенно невозможным. Единственное, что мы могли сделать, - это оттащить лодку подальше, так как северный ветер выталкивал лед на берег - все выше и выше. За день лед почти достиг входа в пещеру и одно время казалось, что он совсем закроет маленький лаз в Пакитсок. Нам было очень уютно в пещере, продуктов хватило бы на несколько дней, но Билл Раса и его товарищи начали проявлять нетерпение. Я тоже не был в восторге от предстоящего нам долгого путешествия. Сегодня был последний день августа, с каждым днем становилось все холоднее, и я боялся, что залив Мелвилла замерзнет раньше, чем нам удастся достигнуть острова Тома.
Мы провели в пещере два дня, а затем погода изменилась к лучшему. Появились тяжелые облака на юге, что предвещало теплую погоду, а следовательно, льды могли прийти в движение. Мы дождались прилива и, как только вода сдвинула лед у самого берега, снова спустили лодку. Пока еще вокруг было слишком много льда, и каяки не могли нам пригодиться; мы уложили их на носу поперек лодки. Меквусак занял свое место у руля и повел нас через льды. Двигались мы чрезвычайно медленно, пробираясь между льдинами.
Как только Меквусак замечал, что можно проскользнуть через открытое пространство, сидевшие на веслах начинали грести изо всех сил, пока проход не закрывался. К сожалению, один раз мы слишком стремительно тронулись с места. Лодка на полном ходу неслась на льдину, которая была значительно выше ее бортов. Каяки попали между льдиной и лодкой и их там зажало. Один совершенно раздавило; чинить его было невозможно. Мы подобрали остатки деревянных частей, которые могли пригодиться как топливо. Второй был сильно поврежден, и воспользоваться им мы смогли бы, лишь заменив обшивку. А с этим приходилось повременить. Пока не доберемся до мыса Йорк, у нас не будет шкур для каяков; да и обтягивать их - чисто женская работа.
- А что я говорил? - воскликнул Томас Ольсен. - Ведь я все время твердил, что надо взять Алоквисак с собой!
Он никак не мог забыть гостеприимную вдову в Туле; мы постарались уверить его, что на мысе Йорк тоже есть женщины, умеющие чинить каяки.
- Стоит еще заметить, что женщины на мысе Йорк знают, чем они могут угодить гостям, - обещал ему Меквусак. - Они умеют не только обтягивать каяки, но и многое другое, что может доставить радость проезжающим через мыс Йорк.
Мы продвигались вперед, но очень медленно; теперь льдины и торосы попадались настолько большие, что они садились на мель задолго до того, как достигали берега, поэтому образовывались протоки, которыми можно было воспользоваться. Все шло довольно хорошо, пока мы находились среди неподвижных льдов, но время от времени небольшие айсберги загораживали нам путь. Тогда нам приходилось выгружаться и тащить тяжелую лодку к воде. Несчастные китобои не привыкли к такому способу передвижения и каждый раз здорово ругались, но я был очень доволен, так как мы достигли Кангека, самого северного мыса у входа в залив Паркер Сноу Бей.
К этому времени у нас осталось очень мало мяса; ужин состоял только из тюленьего жира и чая, но люди настолько устали, что даже не думали об этом. Все обрадовались, что проведут следующий день здесь, у Кангека. Мы отдохнули и запаслись кое-какой провизией на дорогу, настреляв довольно много крупных чаек и зайцев.
Паркер Сноу Бей, или Ифсуиссок, как его называют эскимосы, был местом встречи многих людей на протяжении столетий; здесь на северном склоне скал имеются большие залежи камня-жировика. Все кухонные принадлежности и лампы раньше вырезались из него и, пока не пришли белые люди и не привезли металлические изделия, эскимосы вынуждены были издалека приезжать сюда. У эскимосов есть превеликое множество историй о разных племенах, которые встречались здесь, в Ифсуиссоке; часто рассказывают об убийствах, когда мужчины дрались из-за женщин.
Я показал Рокуэллу Симону место, на котором когда-то стоял снежный дом моего друга Торнге и его семьи; здесь он потерял свою мать Ивалу, которая <возродилась> через несколько лет. Рокуэлл хотел услышать об этом более подробно, и я рассказал ему о том, что случилось, так же, как в свое время это рассказывал мне сам Торнге.

* * *
Торнге был еще совсем маленький, когда его семья однажды весной поехала в Ифсуиссок за камнем-жировиком. Внизу у подножия отвесных утесов намело великолепные снежные сугробы; в них отец выстроил снежную хижину, где они могли расположиться на ночлег. Снаружи бушевала буря, но их это не тревожило - внутри было тепло и уютно. Вдруг среди ночи они услышали страшный шум, будто под ними раскалывается лед. В один миг Торнге оказался погребенным под кучей снега, но ему удалось выбраться; наполовину освободившись, он увидел на льду своего отца. Как и все эскимосы, они ложились спать на лежанке совершенно голые, поэтому Торнге думал, что умрет от холода; но тут отец бросился к нему с куском медвежьей шкуры, на которую он и поставил Торнге, - это спасло его ноги.
Оказалось, что снежная лавина, катившаяся с горы, налетела на них, и их дом был погребен под толщей снега. Отец выкопал двух женщин, но мать Торнге навсегда осталась под завалом. Когда отец копал, надеясь отыскать семью, то обнаружил свою одежду. Все разумные эскимосы снимают на ночь одежду, связывают ее и вешают под потолок, чтобы туда не забрались вши. Хотя отец и нашел свои вещи, но сколько он не разгребал снег руками, так и не отыскал Ивалу, свою жену. Торнге поделился одеждой с другими, но на всех ее все равно не хватило. Они должны были полуголые отправиться за помощью, а весна стояла холодная. Ивалу и двух детей так и не удалось найти. Буря продолжалась. Трудно было предположить, что засыпанные снегом остались в живых. А вернуться сюда, в холод, без теплой одежды было нельзя. Много недель прошло, пока они, наконец, снова оказались в Паркер Сноу Бей и нашли под снегом мертвую Ивалу. Ветром смело снег с ее левого плеча и кисти руки. И в этих местах, пока она лежала, чайки поклевали мясо.
Много лет спустя Торнге женился на Авианганак и у них родилась дочь. Они назвали ее Ивалу, потому что всем было ясно, что дух матери Торнге возродился в ней. Маленькой девочке так хотелось быть Ивалу, что она постаралась родиться с большим красным родимым пятном, которое шло от плеча по руке до самой кисти, то есть, как раз в тех местах, где чайки склевали мясо с костей. Я рассказал, что сам много раз видел это удивительное пятно у нынешней Ивалу.
Рокуэлл снова переживал приступ отчаяния из-за того, что у него нет бумаги. Раз уж он не мог читать, то во всяком случае с удовольствием писал бы - он чувствовал себя таким несчастным без книг. Я с трудом упросил его не брать с собой книги из моей небольшой библиотеки в Туле. Другие китобои, по их словам, вполне обходились без книг. Они относились к книгам так же, как Семундсен, который говорил, что всегда берет с собой на судно библию, но только на тот случай, если кто-нибудь из моряков умрет во время путешествия. Семундсен утверждал, что человек потеряет уважение к священному писанию, если станет читать его каждый день, да к тому же он считал себя слишком занятым, чтобы заниматься каким бы то ни было чтением.
К счастью, у Рокуэлла не оставалось времени для скуки, так как в Паркер Сноу Бей мы задержались ненадолго. Вскоре представился случай продолжать путешествие. Нам пришлось сначала пройти мимо стойбища в фиорде, где в такое время года никто не жил. Я показал чужеземцам это место, чтобы они увидели, где только не селятся люди - даже на таких неприступных скалах, как здесь. Домики построены высоко на склонах утесов. Между входом в дом и краем отвесной скалы расстояние едва достигает метра, а уступ обрывается прямо в море; зимой внизу лежит лед. Каждый раз, когда я останавливался в стойбище и мне приходилось выбираться из хижины, я испытывал животный страх, хотя выползал на четвереньках. Я значительно выше эскимосов, следовательно, моя голова всегда оказывалась над пропастью, как только я начинал распрямляться. Когда эта узкая полоса покрывалась льдом, то проделывать такой маневр в темноте еще страшнее.
Однажды я пожаловался на это Квисунгуаку, у которого гостил. Он охотно согласился, что это место очень опасно для детей.
- Но совершенно очевидно, что жизнь в таком месте идет детям на пользу, - объяснил он мне. - Такие дети становятся более проворными, чем другие. Они много раз в день упражняют свое внимание и делаются ловкими, когда вырастают!
<Да, те, которые вырастают>, - подумал я, смотря на ребятишек, выкатывающихся из хижин. Они играли в салочки. Дети еще были настолько малы, что могли выбегать из дому не сгибаясь или же почти не сгибаясь. Фокус заключался в том, чтобы уцепиться за один из выступающих углов у входа. Удерживаясь таким образом, они могли повернуться и избежать падения с отвесных склонов. Иногда это им не удавалось.
Вот что случилось в Сарфалике с двумя сыновьями Кволугтангуака и с его племянницей. Было начало лета или конец весны. У Сарфалика всегда много открытой воды, потому что сильное прибрежное течение не дает стать льду. У детей есть особая игра на этих ледяных склонах, которые круто спускаются к берегу, а внизу переходят в ледяной порог.
Дети карабкаются на ледяной склон и скатываются вниз. У них нет саней, они пользуются шкурой тюленя. Рулевой - один из мальчиков, - сидящий впереди, придерживает край шкуры, прекрасно скользящей по шерсти вниз. Задача состоит в том, чтобы донестись до кромки, насколько хватит храбрости; затем тот, кто сидит впереди, быстрым движением поворачивает всю шкуру с пассажирами в сторону, чтобы избежать падения в море. Дикий визг девочек, сидящих сзади, - такова награда; они потом будут рассказывать, что чуть-чуть не перелетели через ледяной порог. За детьми с улыбкой наблюдают родители, ведь они сами в детстве играли в эту игру и тоже тряслись от страха, смотря на бурлящую внизу воду. Это место - Сарфалик - знали все, оно славилось развлечениями для детей.
И вот что произошло однажды. Кволугтангуак и его жена стояли и наблюдали за игрой детей. Может быть, присутствие отца возбудило мальчика или же он натолкнулся на что-нибудь пяткой, трудно сказать. Трое детей перелетели на шкуре через порог и тотчас же исчезли.
Родители помчались к месту падения, был отлив, и вода отошла от ледяного края на большое расстояние. Там виднелось множество льдин, но от детей не осталось и следа. Ничего нельзя было сделать, чтобы спасти их. Прыгнуть за ними в воду было равносильно самоубийству. Никто из эскимосов не умеет плавать, да и вода слишком холодна, а течение очень сильное.
Я встретил Кволугтангуака через некоторое время после этого несчастья. Он в одиночестве покинул Сарфалик и отправился далеко по льду залива Мелвилла, чтобы забыть свое горе. Когда несчастный захотел вернуться, на него снова нахлынули воспоминания о детях, и он решил отправиться к тем гренландцам, которые живут в стойбищах к югу от залива Мелвилла. Там Кволугтангуак прожил целый год и прославился как замечательный охотник. Он никогда и никому не рассказывал, почему покинул родные места. А если его и спрашивали, то только замечал, что есть вещи, о которых лучше не говорить. Здесь он жил вместе с толстой девицей в летах, у которой родился ребенок еще до его отъезда. Но ребенок оказался совершенно черным и вскоре умер. Кволугтангуак сказал тогда, что его горе теперь исчезло. Ведь ребенок умер потому, что на него перешли все мрачные мысли. Поэтому тело младенца и почернело. А так как мысли Кволугтангуака были печальные, такие печальные, что человек не мог их вынести, то ребенок умер очень быстро. И Кволугтангуак утверждал, что теперь уже освободился от воспоминаний о своей утрате. Он отправился на охоту и вернулся с неосвежеванной тушей медведя, которую отдал подруге. Пока от удивления она голосила на весь поселок, так что жители со всех ног стали сбегаться к ним в дом, Кволугтангуак пошел к своей упряжке и уехал; никто не обратил на это внимания. Он возвратился в Туле с пятью медвежьими шкурами, окончательно избавившись от печальных мыслей.
А дети в Сарфалике продолжают играть в ту же игру - скатываются вниз по ледяному склону, и родители с гордостью смотрят на них, вспоминая собственное детство.
Я спрашивал эскимосов, не лучше ли запретить детям так забавляться после случая с детьми Кволугтангуака. Они посмотрели на меня такими глазами, будто считали, что я либо очень невежлив, либо глуп, а может быть - и то, и другое вместе. Они терпеливо объяснили мне, что в детстве они сами так же чудесно играли, и было бы величайшим грехом запретить детям забаву, от которой они получают такое удовольствие, тем более, что и их родители и родители их родителей играли так испокон веку - с тех самых пор, как в Сарфалике появились первые люди. И именно потому, сказала одна старая женщина, Сарфалик превратился в место, которым все любуются, так как дети всегда находят здесь веселые забавы.

* * *
Мы пересекли фиорд и вскоре увидели перед собой Коническую скалу. Хотя ветер был не сильным, он все-таки принес немного тепла, и мы в тот же день достигли знаменитой пещеры у Агпата, находящейся на полпути между Туле и мысом Йорк. У Конической скалы нам попалось несколько гаг, и поэтому обед у нас был великолепный. Прежде чем лечь спать, мы послали Квангака и Итукусука на разведку; они скоро вернулись и сообщили, что где-то поблизости должны быть люди. Они нашли закрытые камнями склады мяса, которые были заложены после недавних морозов. До этих людей можно добраться в несколько часов.
- Вполне возможно, что завтра представится случай увидеть Квидлугтока, - объявил Итукусук.
- Почему именно Квидлугтока? - спросил я. - Откуда ты знаешь, кто заложил эти склады?
Квангак объяснил, что у каждого охотника своя манера класть камни. Это все равно, что написать свое имя - все сразу понимают, кто укладывал эти камни.
На следующий день рано утром мы пустились в путь, чтобы убедиться, правы ли охотники. Мы медленно продвигались вперед, так как Меквусак заставил нас держаться как можно ближе к берегу. У него был обычный для всех, привыкших к каяку, страх перед открытой водой. Если бы мы сказали ему об этом, он, конечно, хотя и с неохотой, пересек бы залив или фиорд напрямик, но так как мы молчали, то он точно следовал всем извивам берега.
Через несколько часов после отплытия из Агпата, как и предсказывали эскимосы, мы приблизились к небольшому лагерю. Квидлугток поставил свою палатку в маленькой долине; сразу за палаткой возвышался отвесный глетчер. У меня создалось впечатление, что Квидлугток совсем недавно покинул мыс Йорк и поселился в этом уединенном и труднодоступном месте, где, насколько люди помнят, раньше никто не жил.
Естественно, мы не спросили его, почему тот решил переехать в такое странное место. Он предупредил вопрос и сказал, что теперь ясно, какие умные у него были мысли, когда он выбирал это место для жилья, так как белые оказали ему честь и посетили его дом. Это несколько искусственное объяснение, вероятнее всего, было высказано как некое извинение перед его женой Арналуак, еще молодой, веселой и хорошо выглядевшей. Она, судя по всему, была взбешена тем, что ее завезли в такое глухое место.
С ними было двое маленьких детей, и Квидлугток взял с собой старую женщину Семигак. Она занималась почетным делом - выжевывала кожу птиц на рубахи для всех жителей поселка. На таких старух всегда большой спрос, так как у них не осталось зубов и они не могут прокусить тонкую кожицу птиц. С кожей люрика [22], что идет на детские рубашки, надо обращаться особенно осторожно. А старухам это не доставляет никаких неудобств, их почти не надо кормить, когда они жуют кожу, потому что они сыты жиром птиц и теми кусочками мяса, которые остаются на коже. Кроме того, старухи хорошо присматривают за детьми. Такое понятие, как заработная плата, в Гренландии не существует. Арналуак была очень довольна, что старая Семигак составляет ей компанию, когда муж уходит на охоту.
Я очень удивился, заметив что-то необычное в поведении Квидлугтока. Казалось, он все время чего-то опасается, и если бы я не знал его хорошо, то мог бы подумать, что он боится нас. Сначала я решил, что тому виной встреча с первым мужем его красавицы жены (адмирал Пири отдал ее Квидлугтоку, пока Итукусук был в экспедиции с доктором Куком).
Я рассказал об этом случае китобоям; их очень взволновало то, что на их глазах происходит встреча главных героев драмы, действие которой происходило на Крайнем Севере. Оба мужа были слишком тактичны, чтобы вообще как-нибудь обмолвиться о давнем конфликте, но старая Семигак вовсе не хотела сидеть спокойно. Она готова была лопнуть от возбуждения и старалась подлить масла в огонь. Когда мужчины приветствовали друг друга обычными вежливыми речами, она сразу начала выть: <Случилось так, что старуха увидела прошлой ночью страшный сон; он предвещал странные события и теперь, кажется, они произойдут! В их жилище явился мужчина в сопровождении могущественных друзей, и он потребует обратно свою жену. Теперь доказано, что эта женщина обладает способностью рожать мальчиков, и почти наверняка сегодня ночью в долине будет единоборство!>
Эти недвусмысленные намеки оба эскимоса оставили без внимания. Но Арналуак, казалось, была весьма польщена и очень довольна, что, возможно, произойдет битва между ее возлюбленными. Она вела себя так, словно все происходящее ее не касается и любовалась видом, который открывался перед ней, как будто она никогда раньше не видела этот фиорд, забитый льдами.
Эскимосы, естественно, были очень насторожены, а Рокуэлл Симон, который не понимал серьезности положения, показал пальцем на Арналуак и сказал несколько слов китобоям. Арналуак восприняла это как признак того, что она стала центром всеобщего внимания. Ей очень хотелось последовать примеру Семигак и ускорить события.
- Очень неприлично быть единственной женщиной среди многих мужчин, - сказала она с притворным смущением. Однако было видно, что ее это вполне устраивает. Она бросила взгляд на двух своих мужей и сказала разочарованно: - Но мужчины слишком заняты и никто не хочет обращать внимания на жалкую женщину; это вполне понятно - ведь она так мало привлекательна и, к сожалению, она одна в этом стойбище.
Потом она обратилась к Семигак:
- Великим мужьям нужно о многом поговорить, и они не замечают, есть ли здесь женщины или нет. Настало время нам уйти.
Конечно, ее очень задело, что никто не реагировал на ее слова, рассчитанные на то, чтобы вызвать действие. Она отвернулась, помедлила еще немного, а потом пошла к палатке и скрылась в ней; старая карга Семигак последовала за ней, бормоча себе под нос, как следовало бы поступить в такой роковой момент. У Семигак за плечами был опыт долгой жизни, прошедшей не без любовных сражений и бурных столкновений.
В тишине, которая наступила после этой драматической сцены, я сделал попытку разрядить обстановку и стал рассказывать Квидлугтоку о судьбе китобоев и о предстоящем нам долгом путешествии на остров Тома. Квидлугток был опытным путешественником, участвовал в больших экспедициях Пири и тогда научился немного говорить по-английски. Он сказал, что ему очень бы хотелось присоединиться к нам и отправиться на остров Тома, но его семья не может без него обойтись; приходится добывать пищу, ведь они живут одни, и он не может их оставить. Квидлугток попросил нас переночевать у него и не уезжать до прилива на следующий день. Он недавно вернулся с мыса Йорк через глетчер и считал, что мы, вероятно, сумеем добраться до острова Тома, так как трещины во льдах еще не успеют замерзнуть.
Мы закончили обильную трапезу, которой нас угостил хозяин, но пока не заметили никаких намеков на предстоящую борьбу между двумя эскимосами. Поэтому китобои спросили меня, нельзя ли им переночевать в палатке, чтобы еще раз хорошенько отоспаться в нормальных условиях. Но ясно, что основной притягательной силой была Арналуак, а следовательно, на мир и покой рассчитывать не приходилось; поэтому я сказал Биллу Раса, что он может забрать с собой китобоев и устраиваться на ночлег в лодке. А если им станет скучно, то они могут пригласить Семигак, она с радостью составит им компанию. Однако такое предложение отнюдь их не вдохновило. Они надулись и отправились в лодку, оставив меня с эскимосами.
С их уходом Квидлугток стал как будто спокойнее, а мои два эскимоса шепнули мне, что хотят остаться и посмотреть, не произойдет ли чего-нибудь между двумя мужчинами. Я решил попытать счастья в качестве миротворца.
- Кажется, у меня болят уши, - сказал я Квидлугтоку. - У меня в ушах все еще звучат неразумные речи этой старой бабы!
Квидлугток быстро взглянул на Итукусука, но промолчал. Меквусак и Квангак изнывали от любопытства, но делали вид, что заняты совсем другими вещами. Наконец, Итукусук нарушил молчание; по всему было видно, что он на что-то решился:
- Настало время, когда мы дивимся тебе, Пит?. Твои уши все еще болят. Может быть, голова твоя имеет способность долго помнить? Даже если другие и поняли пустую болтовню старой женщины, эти слова давно уже надо забыть.
Снова честный Итукусук предпочел мир. Он дал понять, что вовсе не собирается драться из-за Арналуак, и мы все можем пребывать в мире. Я высказал свое удивление по поводу того, что Квидлугток выбрал такое уединенное место. Но в этом проявился присущий ему ум, добавил я, он живет один и тем самым не лишает своих соседей добычи. О нем идет слава как о таком великом охотнике, который уничтожает все, что попадется ему на пути, сказал я, желая доставить ему удовольствие этой лестью.
Квидлугтоку, вероятно, не понравились мои слова, он смотрел на меня, как бы пытаясь узнать, нет ли тут скрытого смысла. Он пробормотал, что предпочитает собственное общество. В его поведении по-прежнему было что-то неестественное, когда мы направились в палатку, чтобы взглянуть на его детей. Арналуак с нетерпением ждала внутри - будет ли единоборство? Итукусук мирно играл с двумя мальчиками, которые вполне могли быть его детьми, если бы он не поехал с доктором Куком.
Семигак была страшно разочарована. Давно-давно мужчины сражались из-за нее; теперь она должна довольствоваться лишь тем, чтобы смотреть, как другие женщины удостаиваются такой чести. Но ей доставляло удовольствие давать добрые советы и рассказывать о своих прежних успехах. У нее было четыре мужа, не считая многочисленных временных спутников, и старуха всегда уверяла, что ее красота была причиной многих столкновений в стойбище. Она скалила свой беззубый рот, рассказывая о бесчисленных побоях, которые доставались ей от мужей за ее измены.
Теперь, конечно, она стара, продолжала Семигак, но в молодости была сильной женщиной, ведь красота умножает силу! Бедные женщины, которые не пользуются вниманием великих охотников! Так как они некрасивы, то к старости делаются слабыми и достойными сожаления, объяснила нам Семигак. Но они тогда рано не умирают, так как смерть не хочет их взять.
Мы оставили циничную старуху, дав ей возможность предаваться воспоминаниям, а сами расположились на отдых перед палаткой и скоро заснули.

* * *
Квидлугток оказался прав, на следующее утро ледовая обстановка изменилась к лучшему. Чтобы обозреть местность, Квангак забрался на гору Насиссорфик, возвышающуюся над стойбищем. Спустившись вниз, он сказал, что открытая вода или по крайней мере подходящие протоки есть на всем пути вдоль берега до самого мыса Йорк. Мы распрощались с нашим хозяином Квидлугтоком, с женщинами и отправились. Прилив уже начался.
Квидлугток все время нервничал, и я заметил, что пока мы были на суше, он ни на минуту не выпускал из рук ружья и не успокоился, пока мы все не погрузились в лодку. Я очень удивился - неужели он все еще боится Итукусука, даже после тех слов, которые тот произнес вчера вечером. Только спустя много месяцев я выяснил истинную причину его странного поведения - объяснение оказалось значительно более трагичным, чем то, которое тогда пришло мне в голову.

* * *
Квидлугток пользовался огромным доверием адмирала Пири, так как эскимос обладал крайне нужными качествами: он был отличным путешественником, мог переносить самые тяжелые лишения, говорил немного по-английски и был более приветлив и усерден, чем другие. Когда Пири делал последние приготовления к своей знаменитой экспедиции на Северный полюс, он решил отправить Квидлугтока вместе с профессором Россом Марвином. Им надо было продвинуться на север дальше других партий и последними повернуть назад; как и другие отряды, они должны были заложить продовольственный склад, которым Пири и его люди могли бы воспользоваться на обратном пути с полюса.
Имея непревзойденный опыт, Пири продумал санную экспедицию до мельчайших подробностей. Каждый из вспомогательных отрядов имел свои определенные задачи, которые так же важны для успешного исхода экспедиции, как задача самого Пири. Он точно рассчитал, сколько может доставить каждый из его помощников и как далеко позволят продвинуться эти запасы. Только эти продовольственные склады могли обеспечить успех всей экспедиции и возвращение обратно. Ничто не было упущено, поэтому и удалось избежать трагической участи Скотта, погибшего на обратном пути с Южного полюса [23]. Пири показал себя настоящим мастером среди полярных исследователей.
Росс Марвин и трое сопровождающих его эскимосов достигли условного места, построили снежную хижину, заложив продовольственный склад на указанной широте. Но Росс Марвин не вернулся из экспедиции. Их застигла непогода, дрейфующий лед отнес их далеко на запад. В Северном Ледовитом океане лед вовсе не так крепок и прочен, как многие думают. Конечно, льды достаточно толсты, но льдины трескаются, образуя широкие разводья, которые снова замерзают. Не всегда можно быть уверенным, что такие замерзшие трещины достаточно прочны. Марвин этого не знал, и его незнание привело ко многим серьезным последствиям.
Профессор Марвин не нравился своим спутникам - Квидлугтоку и Акиоку, они оба были прекрасными путешественниками на санях, таким же был и Инукитсокпалук, совсем еще молодой человек, но волевой, сильный и выносливый - эти качества он мог противопоставить опыту других участников экспедиции. Оставшись сиротой, он с самого детства жил в тяжелых условиях, привыкнув к холоду и голоду. У каждого из трех эскимосов была своя упряжка, у Марвина ее не было. Он сидел с каждым по очереди или бежал на участках со слишком неровной дорогой.
Каждое утро, когда они снимались с лагеря, Марвин глазами аргуса следил за продовольствием. Он выдавал паек и ни одному из эскимосов не уделял ни крошечки больше установленной порции, как бы голодны они ни были. Конечно, на его обязанности лежала забота о том, чтобы продовольствия хватило на сколько было запланировано; профессор боялся, что с этими запасами они не сумеют добраться до главного лагеря Пири. Это опасение эскимосы не разделяли. Ему бы следовало поделиться своими мыслями, улыбнуться им и все стало бы хорошо. Когда погода была плохая и приходилось отлеживаться, он совсем не давал им еды, потому что такие дни не входили в его расчеты. Целыми днями он ни с кем не разговаривал.
Марвин каждый день приготовлял завтрак и, как только они кончали есть, аккуратно запаковывал остатки. Он шел впереди и следил, чтобы эскимосы двигались за ним как можно скорее. Те, кто раньше бывал с ним в санных экспедициях, говорили, что кавдлунак очень нетерпелив и никогда не улыбается.
Временами он выходил из себя и кричал на эскимосов, и они сделали вывод, что это очень неприятный спутник. Но у них не было выбора: Пиули сказал им, что они должны ехать с Марвином, а ведь Пиули - человек, который <думает за всех>.
Не раз эскимосы признавались друг другу, что им хотелось бы, чтобы все обстояло иначе; но они понимали, что Марвину, так же как и им, это путешествие не доставляет удовольствия; ведь ему не с кем поговорить. Он не понимал их языка, а запаса английских слов Квидлугтока не хватало даже на то, чтобы обсудить самые необходимые вещи. Когда Квидлугток говорил со своими товарищами и они смеялись, Марвин часто спрашивал, о чем идет речь и почему они смеются. Квидлугток не мог ему объяснить, он только пожимал плечами и говорил бедному кавдлунаку, что все это незначительные слова, недостойные перевода на нездешний язык. И Марвин всегда приходил в ярость.
На обратном пути им часто попадались свежие трещины, как правило, уже покрытые льдом, так как было очень холодно; но лед не всегда был достаточно прочен, чтобы ехать по нему. Эскимосам стоило взглянуть на поверхность, чтобы понять, выдержит ли лед или нет; если он темный, то идти по нему опасно, тогда как лед, ставший белым, как молоко, - надежен. Собаки инстинктивно чувствовали, как нужно вести себя на слабом льду. Они рассыпались веером, чтобы вес всей упряжки не сосредоточивался в одном месте; двигались собаки медленно и осторожно. Эскимосы тоже знали, что новый лед может оказаться предательским и что трудно без посторонней помощи выбраться, если провалишься. Случалось, что и опытные люди тонули, так как слишком тонкий лед не выдерживал веса человека, а когда тот пытался вскарабкаться на льдину, то край обламывался; можно спастись, если только поблизости оказывается толстая льдина, в противном случае утопающий гибнет, он выбивается из сил, обламывая тонкий лед.
Марвин не знал этих опасностей. Однажды эскимосы остановились и стали объяснять ему, что слишком опасно ехать по такому льду и надо либо попытаться объехать трещину, либо подождать, пока лед окрепнет. Марвин рассердился и стал обвинять эскимосов в лености; он говорил гневные слова, и лицо у него было злое. Первый раз, когда они заспорили, Марвин уступил, но пообещал еще доказать, что они ничего не понимают, если судят о крепости льда по его цвету. Следующий раз эскимосы остались на старом, твердом льду, а он пошел по темной, тонкой корке. Едва он сделал несколько шагов как провалился.
Трое мужчин без особого труда вытащили его. При таком морозе человек никогда сразу не тонет - так бывает всегда при низких температурах. Меховая одежда снаружи почти такой же температуры, как и воздух, и в тот момент, когда мех попадает в воду, на нем образуется тонкая ледяная корка. Этот ледяной панцирь не позволяет воде проникнуть внутрь, кроме того, он изолирует маленькие пузырьки воздуха, которые остаются между тысячами волосинок. Обычно человек плавает на поверхности до тех пор, пока ледяная корка не растает в воде.
Марвин ничего не сказал, когда его вытащили. Он разрешил эскимосам построить снежную хижину и дождаться, когда можно будет без опасности ехать дальше. На следующий день снова натолкнулись на трещину, но, очевидно, Марвин ничему не научился после вчерашнего происшествия. Он опять рассердился и стал нетерпеливо требовать, чтобы эскимосы ехали дальше. Но тут Квидлугток нашел надежный объезд, и Марвин согласился, однако без особой охоты. В этот день они еще много раз расходились во мнениях, и присутствие этого человека доставляло очень мало радости. Вечером, когда раскинули лагерь, никто и словом не перемолвился, а тут еще внезапно заболел Инукитсокпалук. Он не мог ничего есть, и его тошнило, а наутро он почувствовал сильную слабость. Понятно, что он не мог справиться с упряжкой и каждый раз, когда приходилось перебираться через торосистый лед, двое эскимосов помогали ему. К вечеру их больной товарищ настолько отстал, что Акиоку пришлось возвращаться за ним. Инукитсокпалук лежал на снегу, не в состоянии сдвинуться с места. Акиок дотащил его до снежной хижины. Квидлугток объяснил Марвину, что надо подождать день или два, пока их товарищу не станет лучше.
Марвин сказал <нет>. Он очень боялся, что не сможет вернуться домой и требовал, чтобы они ехали. Поэтому на следующий день больного пришлось привязать к саням. Двигались очень медленно, так как Акиоку и Квидлугтоку приходилось править тремя упряжками. Теперь эскимосы начали немного сердиться на кавдлунака; поэтому, когда они снова приблизились к трещине, то Квидлугток пошел на маленькую хитрость. По льду можно было спокойно проехать, но оба эскимоса заявили, что здесь слишком опасно. На этот раз Марвин согласился, и, хотя было еще довольно рано, разбили лагерь. У Инукитсокпалука был жар и почти все время он находился без сознания. Есть он не мог и нуждался только в отдыхе и покое.
Утром ему стало немного лучше, но он все еще был слаб. Квидлугток знал, что теперь юноша поправится, если отдохнет несколько дней. Он сказал об этом Марвину, но кавдлунак отказался разрешить стоянку и велел трогаться в путь, бросив больного. Ему можно оставить паек, сказал Марвин, а когда эскимос поправится, то двинется по следам саней. Профессор сам возьмет его упряжку и будет ею править.
Сначала эскимосы не поверили, что это было сказано всерьез. Но когда Марвин начал нагружать сани больного, они поняли, что тот и в самом деле намерен поступить так, как грозил. Марвин торопил их: <Мы и так потеряли много драгоценного времени, задержавшись на день>.
Квидлугток в последний раз спросил его, действительно ли он намерен оставить здесь Инукитсокпалука?
- Безусловно! - сказал Марвин нетерпеливо. - Если больной тотчас же не выйдет из хижины, то он останется здесь.
- Но ведь это мой двоюродный брат! - сказал Квидлугток Марвину.
Может быть, Марвин не понял его, а может быть, просто не чувствовал сострадания к больному. Он только пожал плечами и закричал, что надо поторапливаться.
Квидлугток ничего не сказал; пошел к своим саням и сделал вид, что поправляет поклажу, а когда Марвин повернулся к нему спиной, вынул свое ружье. Больше разговаривать было не о чем, и Квидлугток выстрелил ему в голову.
Квидлугток оставил кавдлунака на том месте, где тот упал, спокойно вернулся в хижину и сказал эскимосам, что все же придется одного оставить на этой стоянке - но не человека, а кавдлунака.
Все трое долго молчали, им было страшно; потом Акиок спросил, что теперь делать. Вполне возможно, что американцы рассердятся, если эскимосы вернутся к судну без Марвина и расскажут, что случилось. Они долго обсуждали этот вопрос, а потом все трое сошлись на том, что надо сослаться на всем известную неосторожность Марвина. Порешили рассказать американцам, что белый человек по свойственной ему глупости попробовал первым пройти по тонкому льду, который еще не успел затвердеть. Он упал в воду, а когда другие подоспели к этому месту, тот уже ушел под лед и утонул - разломанный лед свидетельствовал о том, что произошло. Они уверяли друг друга, что такое и в самом деле могло случиться по неразумности Марвина. Потом эскимосы привязали ружье Марвина и исследовательские инструменты к его трупу, вырубили в трещине, затянувшейся свежим льдом, отверстие и втолкнули туда тело. Они видели, как оно медленно погружается в воду.
Затем все вернулись в снежную хижину и улеглись, чтобы обдумать положение, но вскоре заснули и проспали весь день. Когда проснулись, то приготовили себе пищу и съели значительно больше, чем дал бы им Марвин; после этого они опять легли спать.
На следующий день начался буран, который вынудил их остаться на месте. Отдых и обильная пища восстановили силы Инукитсокпалука, и, когда метель улеглась, они смогли отправиться в путь. Но эскимосы съели все продукты, которые Марвин так тщательно делил на порции, и им приходилось каждый вечер закалывать собаку, чтобы продержаться. Они легко могли обойтись без собак: ведь их осталось трое, можно было бросить одни сани и ехать на двух упряжках.
Через пять суток эскимосы, наконец, достигли земли. Они очень сильно уклонились на запад, и прошло еще много времени, пока они добрались до судна, но трудностей на суше было меньше. Им удалось набить много зайцев, а на второй день пребывания на берегу охотники застрелили трех мускусных быков. Находясь уже вблизи судна, они решили воздать покойнику должные почести и заранее возвестить о его судьбе. Квидлугток начал избивать своих собак, чтобы их вой привлек внимание людей. Эскимосы издали заметили, что люди выбегают из своих домов, и поняли, что их услышали, поэтому уселись на сани спиной к людям, спешащим им навстречу. Этим они извещали приближающихся, что кто-то умер.
Эскимосы замолчали, увидя спины сидящих на санях. Некоторые начали плакать, решив, что умер Пиули. Другие стонали, так как не видели Маррипалука - так они называли Мэттью Хенсона, негра, сопровождавшего Пири [24], который говорил по-эскимосски лучше всех американцев, когда-либо посещавших эти места; кроме того, он был самым лучшим охотником и лучше всех правил упряжкой. Когда они подошли ближе и узнали Квидлугтока, им стало ясно, что это не упряжка Пиули, поэтому они перестали плакать. Смерть Марвина не могла вызвать слез у эскимосов.
Боб Бартлетт - <Большой капитан> - распоряжался в штаб-квартире Пири в отсутствие хозяина. Он тотчас же расспросил, что случилось с профессором Марвином. Рассказывал от лица всех троих Квидлугток, так как он был самым старшим и, кроме того, именно он спас своего двоюродного брата от неминуемой смерти, если бы его бросили одного среди льдов. Квидлугток объяснил капитану Бартлетту, что Марвин ушел вперед, когда они утром снимались со стоянки. Эскимосы часто предупреждали его, чтобы он не шел по ненадежному льду, но белый никогда не хотел прислушиваться к их словам и советам. Так и на этот раз - Марвин пошел по тонкому льду и провалился, а когда эскимосы подоспели на санях, он уже утонул.
Капитан Бартлетт страшно рассердился и отказался им верить. Человек, провалившийся в трещину, не может так быстро утонуть, сказал он, и обвинил их в умышленном убийстве Марвина. Капитан прекрасно знал, что эскимосы не любили покойного. Поэтому он заявил трем эскимосам, что теперь они не будут получать питание на корабле, а должны оставаться в своих снежных домиках до приезда Пири. Ему они и расскажут, что произошло на самом деле.
Квидлугток ничего не возразил, он немного постоял молча, а потом совершенно спокойно сказал, что <Большой капитан>, вероятно, и в самом деле обладает большим умом, если знает то, чего никто не видел и о чем никто не слышал. Трое эскимосов остались на берегу со своими семьями; они весьма подробно обсудили это дело с друзьями и старыми мудрыми людьми племени. Они поведали своим соотечественникам всю правду и было решено, что Квидлугток не станет отступать от рассказанной им истории. Если он откажется от первоначального рассказа и сообщит Пиули, как он убил Марвина, спасая Инукитсокпалука, то очень возможно, белые скажут, что люди здесь разучились говорить правду, а это может повлечь за собой решение никогда больше не приплывать сюда на своих судах.
Квидлугтока всячески хвалили люди его племени за то, что он так храбро защищал своего двоюродного брата. Инуарсук, сестра Инукитсокпалука, как она сказала, была гораздо счастливее оттого, что возвратился ее брат, а не Марвин, и она заклинала не говорить правду белым людям. Очень возможно, что они захотят отомстить за гибель своего товарища. И Пиули, их хороший друг, естественно, будет горевать о своем умершем друге, но он еще больше огорчится, если ему скажут, что в отряде была вражда. Все сошлись на том, что о Марвине больше не стоит распространяться.
Вскоре Пири вернулся с триумфом из своей экспедиции, счастливо достигнув <Пупа Земли>. Все сопровождавшие его были целы и невредимы. Одарк и трое его соплеменников, которые участвовали в этой поездке, не могли, однако, разделить его радость и удовлетворение. Там нет ни отверстия, ни чего-либо похожего на пупок, сообщили они своим друзьям. По пути на север эскимосы часто говорили между собой, что надо быть очень осторожным, когда достигнешь полюса, - ведь можно поскользнуться и исчезнуть внутри земли; но никакой подобной опасности не было. Они просто переехали через большие льдины, и тут Пиули вдруг сказал, что дальше никто не пойдет. Он посмотрел на солнце через свой обычный, довольно смешной бинокль и выяснил, что они находятся в нужном им месте. Под ними находился <Пуп Земли>, или <Северный полюс>, как он назвал его.
Впервые Пиули дал возможность разочароваться в нем. Хоть он и могущественный человек, хоть он думает за всех в этой стране и у себя на судне, но люди увидели теперь, что он предпринял тяжелейшее путешествие, которое не имело никакого смысла. Пиули рассказывал им, что он многие годы мечтал добраться до этого места, однако Одарк и его товарищи очень дивились этим словам, которые казались им глупыми: ведь здесь не было ни зверя, на которого можно охотиться, ни вообще чего-нибудь такого, за чем следовало сюда приезжать. Так как Пиули был добрым человеком, хорошо ко всем относился и давал ценные подарки [25], они решили объяснить ему, что с его стороны просто ребячество отправиться сюда ни за чем, а потом заявить, что он очень доволен. Эскимосы качали головами от удивления, когда в ответ на их речи он только улыбнулся; но они обрадовались, что повернут назад, так как теперь дорога стала лучше.
На обратном пути все измучились и исхудали, однако Пири не давал им много спать - спали столько, сколько он считал нужным, и только во время бурана могли вдоволь отсыпаться. Каждое утро он будил их, хотя они чувствовали, что могли бы поспать еще. Но на Пири нельзя было сердиться, несмотря на его странные мысли. Он очень осторожно расходовал продукты и никогда никому не разрешал съесть больше, чем он считал нужным. Их гнев всегда быстро проходил, потому что Пиули улыбался и находил ласковые слова, и становилось понятно, что раз уж они заехали в такие места, где не на что охотиться и неоткуда раздобыть пищу, то им, вероятно, никогда не удалось бы вернуться домой, если бы мысли Пиули не были такими мудрыми.
Когда по возвращении домой Пиули отдохнул от поездки к <Пупу Земли>, он спросил о Квидлугтоке. Трое эскимосов были в подавленном настроении и страхе; они даже подумывали, не покинуть ли стойбище, отправившись восвояси еще до приезда Пири. Теперь Квидлугток сказал своим спутникам, что, может быть, Пиули намерен приумножить радость от возвращения домой, застрелив их за то, что они вернулись без Марвина. С тяжелым сердцем сказал он Арналуак, что идет на судно с Акиоком и Инукитсокпалуком.
Пири вышел к ним навстречу с приветливой улыбкой и поблагодарил за то, что эскимосы доставили пищу ему и собакам. Благодаря этому он сумел вернуться с <Пупа Земли>. Это место он давно мечтал увидеть, хотя там и не на что смотреть. Он очень огорчен смертью Марвина, сказал Пири, но знает, что его никак нельзя было спасти. Затем он обещал, что они получат такие же ценные подарки, как и все другие эскимосы, и что теперь все трое снова могут питаться на корабле.
Он подарил им табак, чай и другие, приносящие радость подарки. Узнав, что Квидлугток привык жить с Арналуак, Пири предложил оставить все как есть. И когда они, наконец, вернулись на пароходе в Эта и там встретили Итукусука, Пири решил, что Арналуак больше не будет его женой, а станет женой Квидлугтока. Пири вскоре покинул Гренландию и никогда больше не возвращался в полярные страны, поэтому правда о гибели Марвина в течение многих лет была известна только эскимосам. Но произошло другое трагическое убийство, которое случилось еще до того, как тайна Квидлугтока была раскрыта, убийство, которое странным образом перекликалось со смертью Марвина.
Спустя некоторое время после отъезда Пири из Гренландии, в Эта прибыла новая американская экспедиция, во главе которой стоял Дональд Мак-Миллан - Налагапалук, как его звали эскимосы. Его хорошо знали, как одного из спутников Пири; с ним приехали белые, и они построили в Эта большой дом. У этих людей было больше разума, чем у Пиули; они приехали, чтобы посмотреть, что кроется в земле, а не тратили силы и время на открытие <Пупа Земли>, которого никто так и не смог увидеть. Мак-Миллан отправился в далекое путешествие в новые земли с Итукусуком, который раньше сопровождал доктора Кука. Мак-Миллан очень насмешил эскимосов, рассказав, что доктор Кук вернулся домой и стал говорить, будто бы он тоже побывал у <Пупа Земли>, и многие белые ему поверили. Кавдлунаки доказали, что они не понимают, что значит это путешествие и какие с ним связаны трудности, если поверили, будто бы человек, вроде доктора Кука, мог его проделать. Белые не знали, что только такой человек, как Пиули, мог найти <Пуп Земли>, который бывает лишь в одном определенном месте. Ведь никто не родится с двумя пупками - ни человек, ни сама земля, уверяли они Мак-Миллана, поэтому Кук, конечно, не мог там побывать.
Некоторые из американцев, приехавшие с Мак-Миллапом, совсем не походили на него самого и на участников экспедиции Пири. Одного звали Грин, и хотя он был молодой человек, никто не видел на его лице улыбки. Эскимосы называли его Колерссуак. Молодость его проявлялась только в безудержном влечении к женщинам; он выбрал себе красивую женщину по имени Алакрасина. Она была замужем за Пиуватсорком. Грин часто брал ее к себе, не спрашивая разрешения у мужа.
Когда пришла весна, Мак-Миллан запланировал длительную санную экспедицию на другую сторону Земли Элсмира. У Пиуватсорка появилась охота покинуть стойбище Эта и вообще уйти от белых людей. Тем временем Грин настолько привык к красотке Алакрасине, что вовсе не отпускал ее от себя.
Бедняга решил уже уехать из Эта без жены, когда Мак-Миллан предложил ему отправиться в длительную экспедицию - его желание было так велико, что Пиуватсорк не смог отказаться. Мак-Миллан не знал о том, что случилось в лагере, и распорядился так, что Пиуватсорку пришлось ехать в пролив Эврика вдвоем с одним из белых - этим белым оказался Грин.
Никто точно не знает, что произошло во время этой роковой поездки к проливу Эврика. Они выехали вместе - неопытный Грин, который никогда не смеялся, и добродушный Пиуватсорк, у которого Грин украл жену. Через много дней Грин вернулся один.
Когда Мак-Миллан спросил его, что случилось с Пиуватсорком, Грин спокойно ответил: <Я застрелил его!> Мак-Миллан пришел в ужас: он боялся, что эскимосы отомстят за убийство, если узнают об этом. И вдвоем с Грином они сочинили историю, которую я услышал в Туле. Гренландцам рассказали, что Грин и Пиуватсорк построили снежную хижину под скалой и во время сна на них обрушилась снежная лавина, засыпавшая их. Грин чуть не задохся, но ему удалось выбраться из-под восемнадцатифутового слоя снега. Но Пиуватсорка он не обнаружил - его либо раздавила лавина, либо он задохся под снегом. Еще тогда мне показалось странным, что они разбили лагерь в таком неподходящем месте и что молодой и неопытный Грин выбрался и спас себе жизнь, а опытный и ловкий Пиуватсорк погиб. Но так рассказывали, да и чего не случается во время путешествия на санях. Не было никакой возможности опровергнуть эту версию, пока Грин твердо ее придерживался, а труп Пиуватсорка не был найден; кроме того, никто не допускал мысли об убийстве.
После этого случая Грин стал сам не свой. Он потерял всякий интерес к жене погибшего, красавице Алакрасине, и не ладил со своими соотечественниками. Поздней осенью Грин послал ко мне гонца с письмом, где просил приютить его на некоторое время. Я совсем не знал этого человека, но отклонить такую просьбу было немыслимо. Грин приехал и прожил с нами много месяцев.
Однажды я попытался разузнать, при каких обстоятельствах умер Пиуватсорк и что в действительности произошло в проливе Эврика. Он побледнел, заволновался и просил меня не говорить с ним на эту тему - думать об этом для него невыносимо. У меня создалось впечатление, что молодой человек был глубоко подавлен тем, что не смог спасти своего спутника, этим и объясняется его нежелание говорить; в дальнейшем я никогда не упоминал о несчастном случае. Велико же было мое изумление, когда через несколько месяцев, поехав в Упернавик за почтой, я получил письмо от датского инспектора в Годхавне, представляющего высшую власть в Северной Гренландии. Он писал мне: <Ходят упорные слухи о том, что один американец из экспедиции Мак-Миллана убил эскимоса!> Он хотел бы знать подробности этого дела, хотел выяснить, не является ли это, как часто бывает, просто необоснованным слухом.
Как возник такой слух, я не знаю и больше всего склонен думать, что гренландцы это выдумали сами. Я ведь не мог знать, что все соответствует действительности.
Во всяком случае, пока Грин гостил у нас в доме, мы ничего не подозревали. Наварана и я делали все, чтобы ему было хорошо у нас. Он тоже всегда был доброжелателен и вежлив, пока жил с нами, но тем не менее все эскимосы инстинктивно не выносили его; у нас же никогда не возникало с ним никаких споров. Только когда он покинул Туле, я впервые понял, как он в действительности относится к здешним жителям.
Я обещал ему и еще трем членам экспедиции переправить их через залив Мелвилла, потому что корабль, который пришел, чтобы отвезти экспедицию домой, затерло льдами. Я должен был доставить их в Упернавик. Как только мы выехали из Туле и сделали первую остановку на льду, чтобы укрепить постромки на собаках, Грин сказал, что, наконец, он счастлив и снова чувствует себя свободным, так как покидает это проклятое место. За все долгие месяцы, проведенные здесь, сказал Грин, он не встретил ни одного эскимоса, который превосходил бы в своем развитии собаку. Я сделал вид, будто бы не обратил внимания на его слова, хотя они меня глубоко оскорбили, и совершенно спокойно заметил ему, что в течение пяти месяцев он был гостем моей жены. Грин как будто не понял своей бестактности, так как ответил мне, что это не имеет никакого значения - ничто не может изменить его мнения об эскимосах!
Тогда я еще не знал, что он убийца; я подумал, что ему просто хотелось облегчить муки нечистой совести. Он дал погибнуть своему спутнику-эскимосу и теперь пытается, думалось мне, убедить себя и других, что жизнь эскимоса не дороже жизни собаки.
Много месяцев спустя я получил книгу Мак-Миллана об этой экспедиции. В ней он цитирует Грина, который нагло заявил: <Да, я действительно убил эскимоса у пролива Эврика. Я был вынужден застрелить его, так как он не слушался моих приказаний!>
Это признание произвело сенсацию в Гренландии. Насколько нам было известно, ни один белый в этой части земного шара не убивал эскимоса. После Пиуватсорка осталась вдова и множество малышей, и о них некому было позаботиться. Когда все стало известным, то было выдвинуто требование о вознаграждении пострадавших от этого преступления. Но случилось так, что был выдвинут встречный, столь же обоснованный иск.
Вскоре после отъезда Грина в Туле приехал новый пастор. Там уже и раньше бывали миссионеры, но вновь прибывший оказался способным и авторитетным служителем церкви. Ему удавалось обращать эскимосов в свою веру и он усердно крестил их. Сначала они выучивали начатки христианской религии, а перед принятием в лоно церкви от них требовали признания своих прегрешений.
Квидлугток случайно оказался в Туле именно в это время и ему очень захотелось креститься. Покаяние в грехах, как говорилось выше, играло при этом важную роль; среди эскимосов развилась конкуренция, они считали, что чем тяжелее грехи, тем лучшими христианами они станут, поэтому боролись за честь иметь самые большие проступки, чтобы получить за них отпущение. Квидлугток безусловно считал себя первым, когда лихо пришел открыть свою тайну пастору, рассказав, что он застрелил профессора Марвина, чтобы спасти Инукитсокпалука.
Пастор сообщил о случившемся церковным властям. Об этом было напечатано в миссионерской газете [26], как о типичном примере того, какими ужасными эскимосы были до прихода миссионеров и каковы они теперь, когда с них смыты все их грехи. Но американские власти, получив известие о смерти Марвина, потребовали расследования и судебного разбирательства. Вопрос о Грине еще оставался нерешенным, и все кончилось тем, что молчаливо согласились не предавать гласности оба эти убийства - одно оплатило другое.
Всего этого я не знал, когда мы осенью с пятью китобоями остановились у Квидлугтока по пути на остров Тома. Я только удивился его странному поведению. Мне показалось, что он взволнован тем, что видит у себя чужих и поэтому держит ружье наготове. А бедняга, по всей вероятности, боялся, что эти белые пришли отомстить ему. Квидлугток бежал сюда, в Агпат, так как знал, что здесь он вряд ли увидит белых людей. Если бы он остался на мысе Йорк, где постоянно жил, то наверняка встретил бы там много белых, так как в это время года туда приезжают китобои. Случай с Марвином был свеж в его памяти; все произошло лишь два года назад. Квидлугток не мог знать, известна его тайна или нет; поэтому он считал, что каждый белый представляет для него опасность. И поэтому почувствовал огромное облегчение, когда мы исчезли во льдах. Продолжение->