Продолжение->

Петер Фрейхен

ЗВЕРОБОИ ЗАЛИВА МЕЛВИЛЛА


Peter Freuchen
FANGSTMOND I MELVILLBUGTEN
Gyldendal, Kobenhavn, 1956
Перевод с датского: Р.Б. Коссого, А.Д. Михальчи

Фрейхен П. Зверобои залива Мелвилла. Пер. с датск. Р.Б. Коссого, А.Д. Михальчи. М.: Географгиз. 1961. - 232 с.

OCR и корректура: Готье Неимущий (Gautier Sans Avoir). saus@inbox.ru
Глава 3
ИХ БЫЛО ПЯТЕРО


Все как-то притихли, когда готовились сняться со скалы Далрюмпле. А Самик - и вообще-то немногословный - устал после длинного рассказа и, кроме того, пока мы переносили его в лодку и отчаливали, у него еще сильнее разболелась сломанная нога.
Другие эскимосы, как видно, не раз слыхали историю о водяном пламени, но отнеслись к ней с таким же вниманием, как и я. Все они были моими друзьями, самыми лучшими, каких я когда-либо имел, и сейчас они, наверное, думали, что меня сильно задел рассказ о несчастьях, причиненных людям алчностью белых. Однако они были тактичны и не высказали никаких замечаний по поводу этой истории.
Меквусак, не сказав ни слова, занял свое место у руля и теперь разглядывал Агпат и наше старое весеннее стойбище. Чужестранцев все еще не было видно, но теперь я понял, почему встречи с ними эскимосы ожидают совсем не с таким чувством, как я. Мне стало ясно, почему Самик надеялся, что те люди окажутся эскимосами. Правда, они, казалось, инстинктивно чувствуют - как и Наварана, - что речь идет о кавдлунаках.
Я был благодарен им за молчание и за дружеское расположение ко мне, единственному белому человеку среди них. И я радовался, что Кнуд Расмуссен [15] и Пири, а также большинство других белых, которые побывали в этой части Гренландии, никогда не причиняли неприятностей ни Самику, ни его друзьям.
Вскоре во льду образовались большие разводья и, казалось, что у берегов Агпата вообще чистая вода. Мы без труда гребли между льдинами, которые попадались на пути. Огибать их было не трудно, и мы продвигались довольно быстро. Два каяка шли впереди. Вдруг мой тесть Увдлуриак подал знак остановиться. Я подумал, что он увидел таинственных чужеземцев и попытался разглядеть их в бинокль. Но Увдлуриак объяснил, что он заметил на льду два стада моржей: одно из них совсем близко, другое - невдалеке от Агпата. Благодаря сильному ветру ничего не стоит подойти к ним - не можем же мы их упустить! Каяки подойдут к ним с подветренной стороны, и каждый охотник убьет гарпуном по одному моржу. Но надо попытать счастья и со вторым стадом.
Эскимосы на каяках отправились к Агпату, а мы пытались подгрести на своей лодке к первому стаду. К сожалению, вокруг оказалось слишком много льда; подойти к моржам можно было только по льду, перепрыгивая с одной льдины на другую. Я предпочел остаться в лодке, которую эскимосы всегда склонны бросать на произвол судьбы, когда появляется добыча! Я считал, что нам важнее сохранить лодку, чем охотиться на моржей. И действительно, дело окончилось тем, что из ближнего стада поймали только одного моржа, а тем двоим на каяках удалось убить другого. Мы взяли обоих моржей на буксир и медленно направились к Агпату, где показались два человека, ожидавших нас.
В пылу охоты мы чуть не забыли тех, за кем направились, и вспомнили о них, когда оказались совсем близко от берега. Теперь я сразу увидел, что Наварана права: это не эскимосы, а белые, и скоро мы узнаем, как и почему они попали на остров Саундерса. Но эскимосам казалось невежливым проявлять слишком большую поспешность. Поэтому мы медленно подплывали к незнакомцам, а я сидел и все думал, кто они такие, в каком состоянии и какая помощь им необходима.
Выяснилось, что их пятеро, а не двое, как мы подумали сперва. Они раскинули лагерь на берегу, довольно далеко отсюда. Двое, которых мы увидели, ушли от своих товарищей поискать какой-нибудь дичи и поднялись на скалы, чтобы оглядеться. Они обнаружили нас на льду и, возмущаясь нашей медлительностью, ругали нас последними словами за охоту на моржей; незнакомцы никак не могли дождаться, когда же мы, наконец, подойдем, чтобы помочь им! Оказалось, что это китобои, отбившиеся от своего судна. Они с огромными трудностями добрались до острова Саундерса, но дальше им на своей лодке плыть было невозможно из-за скопления льдов. Шотландские китобои много лет охотились в районе пролива Джонса. Жизнь этих закаленных и неприхотливых людей далеко не завидна. Обычно китобои отправляются из дому в конце зимы или ранней весной и добираются до залива Фробишер или Камберленд-Саунд до того, как лед в больших фиордах начнет двигаться на юг. Эту первую часть лова называли юго-западным промыслом, и в хорошие годы уже здесь удавалось наполовину заполнить трюмы. Когда приходили в движение льды Гудзонова пролива и фиордов Баффиновой Земли, начиналась также миграция китов. Китобои следовали за китами вдоль берега Гренландии, мимо острова Хольм и через залив Мелвилла. Здесь погибло немало китобоев; многие терпели крушение, так как в этом заливе путь судам может внезапно преградить торосистый лед и за несколько минут судно оказывается затертым. В то время, когда плавали еще на парусниках, судьба судна целиком зависела от ветра. Китобои могли перебраться через залив Мелвилла только в том случае, если ветер гнал лед в направлении, в котором им надо было двигаться; поэтому их самым страшным врагом было безветрие. Целые дни, иногда и недели не бывало даже намека на ветер.
В наши дни пройти через залив Мелвилла не так опасно, как тогда. В те времена китобои старались прибыть весной, как можно раньше, когда прибрежный лед еще неподвижен. Киты очень постоянны в своих перемещениях, и каждый год они проходят на север у самой оконечности мыса Йорк. Киты идут и дальше на север, но никогда не заходят в бассейн Кейна. Должно быть, им мешает лед в проливе Смита, где они обычно задерживаются, пока движение льдов не вытеснит их на юг. После этого киты некоторое время находятся в проливе Джонса, а там уже стоят наготове шотландские китобои - они здесь охотятся на крупных гренландских китов [16].
Шотландцы не могли охотиться за китами так, как это делают в наши дни. Ведь сейчас имеются небольшие пароходы с пушками, которые поражают цель на довольно большом расстоянии. В свободной воде такое китобойное судно способно подойти довольно близко к своей добыче, поскольку шум винтов ненамного опережает судно, во всяком случае, он может спугнуть кита лишь в последний момент. А тот метод лова, которым пользовались шотландцы в проливе Джонса, заливе Мелвилла и в других районах, был куда более трудным и опасным.
Обнаружить кита среди плавающих льдов гораздо сложнее, чем в открытой воде. Только десятая часть айсберга находится над водой, остальные девять десятых колоссальной массы скрыты под поверхностью. Шум гребного винта наталкивается под водой на лед и эхом отдается от одного айсберга к другому. Эти звуки на далеком расстоянии предупреждают китов о присутствии судна. Конечно, и опрокидывающийся айсберг, как и треснувший лед, производят шум, но, очевидно, морские животные способны отличить естественные шумы от необычных звуков, исходящих от столь странного предмета, как гребной винт.
Поэтому на Крайнем Севере невозможно ловить китов современными способами с судовыми гарпунными пушками. И надо охотиться таким же способом, как на заре китобойного промысла. У китов прекрасный слух, так что приближаться к ним надо очень осторожно. Чтобы тихо подгрести к ним, иногда даже приходится вынимать весла из уключин.
Если ведешь себя достаточно осторожно и обладаешь необходимым опытом, бой китов не такое уж сложное дело. Киты - это в известном смысле доисторические животные. В большинстве случаев они не способны найти выход, когда попадают в необычную обстановку, и если к ним удалось подойти достаточно близко, остальное сравнительно просто. Но арктическое лето таит множество других опасностей, и пятеро чужестранцев, которых мы здесь встретили, чудом спаслись, а их товарищи, находившиеся в той же лодке, погибли.
Охота за китами с открытой лодки [17] в проливе Джонса не так легка и увлекательна, как многие себе представляют. Не такое уж это захватывающее приключение, и в нем нет никакой романтики. Два выражения с того времени остались свидетельством огромной опасности, напряжения сил и той ничтожной платы, которую получали шотландские китобои. <Нет кита, нет и денег>, - говорилось обычно. Никому из команды не гарантировали заработок. Они получали свою часть - да к тому же очень маленькую - в зависимости от улова, если он, конечно, был. Если им не хватало знаний, опыта, выдержки или же им просто не везло и не удавалось добыть кита, они не получали ничего.
Когда показывался кит или предполагали, что он находится поблизости, лодки спускали на воду, китобои садились на весла и раздавалась команда: <Вперед, и к черту в пекло!>. И действительно, налегать на весла приходилось часами, а то и целые дни. Гребли пока не оставалось ни одной мысли в голове, и каждая частица тела кричала от изнуряющей боли. И те, кто греб, не видели даже, куда шла их лодка и что делается впереди; они ведь сидели лицом к рулевому. Именно он - как правило, один из штурманов или боцман - командовал в лодке, и коль скоро он приказывал, приходилось слушаться и не рассуждать. Румпель в руках старшего был не только символом его положения. Обычно румпель вырезали из крепкого дуба и, если требовалось, он превращался в страшное оружие. Старые китобои знают не один рассказ о моряках, которые падали с размозженной головой, если отказывались исполнить приказ или переставали грести. Но обычно хватало грозного окрика. Только редкий моряк осмеливался не подчиниться, когда его начальник, размахивая своим смертоносным оружием, ругается последними словами и отдает старинную команду: <Вперед, и к черту в пекло!>
Прошлым летом, в 1910 году, шотландское китобойное судно <Хортикула> стало на якорь вблизи мыса Спарбо в проливе Джонса. Старому капитану Адамсу удалось запереть более 700 белух в небольшой бухте. Это был грандиозный улов. Адамс приказал перегородить выход из бухты сетями и быть наготове. При каждом отливе белух били нещадно. Однако в этом году Адамс опоздал. Другие капитаны, прослышавшие о его удаче, направились к тому же месту, и, когда подошла <Хортикула>, лучшие участки в проливе Джонса оказались уже занятыми. Адамса это не обескуражила. Места хватит для всех, подумал он, и повел свое судно дальше. После нескольких дней блуждания дозорный, наконец, возвестил о появлении китов. Он увидел фонтаны дышащих китов в двух местах, и лодки были сразу же спущены на воду.
Лодка номер один находилась под командованием первого штурмана Билла Раса. Его знали как сурового человека, требовавшего от своих людей крайнего напряжения сил; правда, он и себя никогда не щадил. Он был строг, но всегда справедлив. Многие годы ему не везло. То он попадал на судно, которое терпело крушение, то возвращался без улова. Но, наконец, в один удачный год он выручил столько, что смог поступить в штурманское училище. После окончания ему удалось наняться к знаменитому капитану Милну, невысокому, но крепко скроенному человеку, который, пожалуй, больше всех добыл китов в арктических водах. Милна никогда не называли иначе как дьяволом, и тем не менее моряки дрались за место на его судне, поскольку наняться к нему означало, что деньги будут наверняка, будто бы они уже лежат в Английском банке. Как настоящий шотландец, он экономил абсолютно на всем: и на продовольствии, и на снаряжении; но он приносил прибыль своему пароходству, зарабатывал сам, да и давал заработать команде. Именно его школу прошел Билл Раса, тот человек, с которым я теперь встретился на острове Саундерса.
Рядом с Расой стоял человек, оказавшийся норвежцем по имени Семундсен, - высокий блондин с окладистой бородой. Он выглядел опрятным и чистым, несмотря на то, что одежда его была изодрана; двигался он так легко, что в нем сразу угадывалась незаурядная сила и умение владеть каждым своим мускулом. Он был еще молод, но видно было, что у него развито чувство собственного достоинства. Говорил он медленно и уверенно, как будто каждое слово произносилось после долгого размышления. Не знаю почему, но сразу же создалось впечатление, что на такого человека можно положиться, что такой не подведет.
Они явно обрадовались тому, что я оказался среди встречавших: их тревожило, что спасающие окажутся эскимосами, языка которых они не понимают. А ведь им много надо узнать: где они находятся? Каким образом смогут выбраться отсюда? Можно ли перехватить здесь корабль, идущий на юг?
Первым долгом я спросил, сколько их - только двое? Они объяснили, что дальше на берегу осталось еще три их товарища. Все они совершенно обессилены и нуждаются в отдыхе. Прежде всего им нужна горячая еда, так как давно уже не ели ничего, кроме сырого тюленьего мяса. Правда, здесь, на острове Саундерса, им удалось раздобыть несколько птиц, но они очень нуждаются в горячей пище - все равно, чтобы это ни было, - пусть хоть немного супу.
Когда я в нескольких словах удовлетворил их любопытство, мне и самому захотелось кое-что узнать. Они были с шотландского китобойного судна <Хортикула>, от которого отбились. Повторилась старая история: они вышли на лодке искать китов и слишком удалились от судна. А потом все заволокло туманом - извечным арктическим туманом, который держится порой по многу дней. Можно лишь различить то место, где солнце светит над туманом. Можно увидеть характерную белую радугу, возникающую от кристаллов льда в воздухе. Китобои оказались беспомощными и ничего не могли сделать. И хотя каждый звук разносился на большое расстояние, но они настолько отдалились от судна, что услышать их, конечно, не могли. Все накричались до хрипоты и в первые двадцать четыре часа регулярно стреляли из ружей, но в ответ доносилось только эхо, отраженное множеством окружавших их айсбергов.
Лодку они, конечно, вытащили на лед и, как всегда в таких случаях, устроили лагерь, натянув парус. Здесь они сравнительно удобно расположились в ожидании дальнейших событий. Китобои обрадовались этой передышке; продовольствие и кофе у них были. Один постоянно стоял на вахте, а остальные спали в лодке или что-нибудь чинили. Передвигаться в этом густом тумане было безумием. Люди не имели никакого представления о странах света; эти районы так близки от магнитного полюса, что пользоваться компасом невозможно. Оставалось одно - ждать перемены погоды.
Несчастье случилось неожиданно, когда одни спали, а другие спокойно пили кофе. Дежурил пожилой шотландец, один из старейших китобоев. Голос у него был жуткий, слуха никакого, но, к сожалению, он очень любил петь. Когда он находился на вахте, он всегда пел бесконечные шотландские баллады о горах и девушках [18]. Каждый куплет заканчивался хриплым ржанием. Стоило ему кончить одну песню, как он сразу же запевал другую; в конце концов его товарищи больше не выдержали этой пытки. Когда он заканчивал очередной куплет, все набросились на него с воем и проклятиями, чтобы заставить его замолчать, и, казалось, что сама природа присоединилась к их протесту.
И действительно, как только стало тихо, они услышали нараставший грохот, превратившийся в ужасающий гром. Некоторые из них так и не поняли, что случилось: в несколько секунд огромный айсберг перевернулся и задел их льдину. Шотландец, несший вахту, больше уже не пел - он исчез навсегда. Все остальные находились в лодке, которая оказалась наполовину похороненной под массой льда. На Билла Раса обрушилась огромная глыба, но прежде чем он освободился, льдина с их лагерем развалилась на множество кусков, и люди оказались в воде.
Биллу удалось выбраться на ропак; с удивлением он понял, что даже не ранен. Семундсен подплыл к нему в ледяной воде, и вдвоем они начали разыскивать своих товарищей. Великану норвежцу удалось ухватить двоих и вышвырнуть их на большую льдину. Расе он сказал, что надо найти остальных и спасти лодку. Ему и в голову не пришло бросить товарищей в беде.
Когда они в конце концов собрались, их оказалось семеро из двенадцати, вышедших в лодке. Остальные пять утонули или же их раздавил айсберг. Двое из спасенных находились в очень плохом состоянии. У одного были перебиты обе ноги, а второй, очевидно, сломал себе позвоночник. Они долго не протянули. Теперь осталось пятеро, а то, что уцелело от лодки, вряд ли могло пригодиться. Пять человек на льдине у входа в пролив Джонса без продовольствия, без спичек и с негодной лодкой! Хорошо было только то, что все они здоровы и сильны, и никто из них не отказывался от борьбы за спасение своей жизни...
Билл Раса и Семундсен рассказали мне, что, кроме них, есть еще трое: датчанин-китобой Том Ольсен, португалец и еще один, которого Раса назвал <недоразумением>. Правда, сам по себе человек он неплохой, он даже оказался более сильным и выносливым, чем можно было ожидать, да и нрава веселого, а такое прозвище получил потому, что не был китобоем. Это американец, который отправился на <Хортикуле> из-за нелепой мысли, будто поход за китами увлекательное приключение. Он, кроме того, что-то вроде ученого: собирает растения и животных; к тому же еще и писатель, во всяком случае журналист, да, как видно, и в медицине разбирается. К этому Раса добавил, что американец никогда ни на что не жаловался, хотя и уступал другим в силе. Но ведь он никогда не был моряком. Да, да, добавил Раса с глубоким вздохом, осталось всего лишь пятеро из двенадцати и один из них - сухопутный краб!

* * *
Семундсен и Раса были в плохом состоянии, и мы очень медленно продвигались к их лагерю; по пути они рассказали мне о дальнейших приключениях. Там, на льдине, они как смогли починили свою разбитую лодку. В ней, к счастью, уцелел обычный ящик с инструментами, и они сообразили, что если отрезать верхнюю часть бортов, то можно сделать лодку меньших размеров. Лодка, правда, стала самой причудливой формы. Получилось нечто неуклюжее и перекошенное; кроме того, она протекала, как решето. Троим все время приходилось вычерпывать воду, а двое гребли. Таким способом удавалось держать лодку на плаву около получаса, после чего приходилось снова вытаскивать ее на лед. Другими словами, они целиком зависели от ветра и течения.
Когда туман, наконец, рассеялся, ни <Хортикулы>, ни другого судна поблизости, естественно, не оказалось. Безветренная погода сменилась штормовым зюйд-вестом. Это господствующий ветер в тех местах, и их начало постепенно относить из пролива Джонса в море Баффина. Они ничего не могли сделать, чтобы не удаляться от своего судна. В тот день, когда они попали в туман, они гребли от <Хортикулы> двенадцать часов, но теперь на своей протекающей, уродливой лодке они могли очутиться и в двенадцати днях или в двенадцати неделях от судна. Само собой понятно, что китобои все время держали вахту, поскольку знали, что другие лодки выйдут на поиски; однако у них не было даже одного шанса из миллиона, что их обнаружат среди этих льдов. Шли дни, а их все гнало то на север, то на восток. Вскоре они потеряли всякую надежду найти свое судно.
Прошло немало времени, пока китобои обнаружили вдали землю. До сих пор они пользовались лодкой только изредка, когда надо было перебраться с небольшой льдины на более крупную; теперь же им приходилось чаще спускать ее на воду, чтобы подойти ближе к берегу. Правда, все пятеро полностью отдавали себе отчет в том, что им никогда не добраться до земли, если льды не подойдут близко к берегу. Пожалуй, самым ужасным было напряженное ожидание - до тех пор, пока льды внезапно не повернули к острову Саундерса.
Китобои так мне и не сказали точно, сколько дней они дрейфовали, не узнал я также, как долго прожили их два товарища. По своему собственному опыту я знал, что рассказывать о подобных ужасных вещах не особенно приятно.
Когда потерпевшие, наконец, добрались до берега, трое из них измотались до крайности, но Билл Раса и Семундсен сразу же пошли на поиски пищи. Услышав крики на птичьей горе, шотландец и норвежец догадались, что там можно кое-что добыть. Малые и даже большие камни всегда срываются вниз, когда какая-нибудь птица, сидящая наверху, поднимается в воздух. Иногда это может вызвать целый обвал, поток которого сметает многих птиц. Их-то и можно подобрать у подножия горы. Убитые птицы всегда свежие, их можно есть без всяких опасений, так как такая <дичь> никогда не залеживается там. В течение нескольких минут к месту слетаются вороны и огромные арктические чайки, да и песцы не мешкают в таком случае. Словно они круглые сутки сидят и караулят, а потом кидаются к месту катастрофы с такой быстротой, что из-за добычи зачастую начинаются драки между птицами и песцами; как правило, побеждают песцы.
Расе и Семундсену удалось найти двух чистиков, которых я взялся нести. Китобои настолько обессилели, что не стали возражать, и мы поплелись вдоль берега. Все мои друзья эскимосы, конечно, хотели помочь чужеземцам. Их очень взволновала эта неожиданная встреча, которая казалась им гораздо более интересной, чем встреча судна, которое уходило восвояси, постояв всего несколько дней. А этим людям нужна помощь, и каждый человек племени сделает для них все, что в его силах. Никто не хотел дать повод чужестранцам рассказывать, когда они вернутся домой, будто бы люди здесь так бедны, что не могут помогать другим. Эскимосы прекрасно понимали, что помочь белым людям, когда они столь беспомощны, - дело чести и не хотели ударить лицом в грязь.
После двух часов довольно медленного хода, мы подошли к небольшому лагерю, где находились трое оставшихся. Один из них, небольшого роста и очень подвижный, поднялся и приветствовал нас:
- О, меня радует, что имеются и другие люди на свете, кроме нас пятерых! - сказал он с надрывом и засмеялся истерическим смехом. Эти слова прозвучали наигранно и неуместно; говоривший сам это почувствовал и смутился. Понемногу он успокоился, однако вдруг смех сменился громкими рыданиями и слезы покатились по его щекам.
- Неужели правда? Неужели вы и в самом деле настоящие люди, - прорвалось у него сквозь рыдания. - Я все время твердил себе, что ничего подобного не бывает, что это вообще несбыточно. Я был уверен, что происходящее с нами - лишь медленный способ умирания. Неужели мы и в самом деле на твердой земле? Мы больше не на льдине?
Все это было совсем не удивительно. Мы понимали, что он израсходовал все свое самообладание и его нервы не выдержали. Теперь, когда пришло спасение, перемена в судьбе оказалась для него слишком резкой. Спустя некоторое время он все же пришел в себя и спокойно прислушивался к разговору. Двое других вели себя совершенно иначе - они производили впечатление людей хладнокровных и уверенных в себе, как будто многие дни, проведенные ими на льду, вполне естественны в их обыденной жизни. Один из них был, как и я, датчанином, но с Фарерских островов, звали его Томас Ольсен, и, к моему удивлению, оказалось, что мы старые знакомые. Я встречался с ним несколько лет назад, когда он был капитаном на своем собственном китобойном судне и состоятельным человеком; его считали суровым моряком и весьма опытным китобоем.
Билл Раса - шотландец, первый штурман - явно был здесь начальником, и я опять подивился тому, что могло случиться с Томом Ольсеном и почему он вдруг оказался простым китобоем, рядовым матросом, как и другие нанявшиеся на <Хортикулу>. Сейчас, естественно, не время для расспросов, да я и вообще не надеялся, что когда-либо удовлетворю свое любопытство, поскольку гордые моряки, вроде Тома Ольсена, всегда очень чувствительны. Я мог только догадываться, что произошло нечто весьма неприятное, о чем он, вполне понятно, не захочет говорить.
Ольсен был крупным, сильным человеком, и по его виду никто бы не сказал, что с ним приключилось что-то необыкновенное. Он спал, когда мы подходили, и теперь приветствовал меня как старого друга, с которым давно не виделся. Последним из пяти был португалец средних лет по имени Пабло. Португалец плохо говорил по-английски, да и вообще говорил мало, но из того, что он сказал, я понял, что Пабло - опытный моряк и в Гренландии бывал уже не раз. Так же, как Том, он говорил о случившемся с ними, как об обычном деле, и наша встреча на острове Саундерса казалась ему самой обыкновенной.
Но несмотря на их внешнее спокойствие и напускное безразличие, ясно было видно, что нервы их напряжены, и это вполне естественно после всего случившегося. Если бы они все еще находились на льду, им удалось бы еще некоторое время сохранить выдержку. Но теперь китобои были на суше, раскинули лагерь, хоть и весьма примитивный, и тут силы их иссякли. Дальше идти они не могли, ноги у них вспухли и ныли и единственное, чего им хотелось, это немного горячей пищи.
Лодку вытащили на берег; вид у нее был плачевный, но я не мог не подивиться, как здорово они ее починили.
Она сослужила свою службу, несмотря на то, что могла держаться на воде не более нескольких минут. Во время дрейфа в море Баффина люди находились в постоянной готовности; лед раскалывался, заставляя китобоев перебираться с одной льдины на другую, и лодка была их единственным спасением. Теперь Билл Раса согласился со мной, что их лодка больше не понадобится. Поэтому мы ее перерубили, использовав одну половину на дрова, и вскоре уже сидели у пылающего костра. Все пятеро подобрались поближе к огню, а эскимосы помогали мне готовить еду.
Прежде всего мы налили в котелок пресную воду, которую привезли с собой, и пришельцы буквально ожили, хлебнув горячей воды. Я выпотрошил птиц, но еще до того, как закипела вода, Митсек принес целое ведерко яиц с одного из наших продовольственных складов на этом острове. Сварились они скоро, и гости медленно чистили их, как будто не очень хотели есть или не слишком любили яйца. Но стоило им начать, как в них пробудился голод. Китобои уничтожали одно яйцо за другим, и я уже начал опасаться, как бы они не объелись. Известно ведь, что после долгого голодания нельзя наедаться, это может вызвать боли, а иногда даже опасно для жизни. Но старый Меквусак, который немало поголодал на своем веку, заверил нас, что ничего плохого не случится, если есть одни только яйца. Если им дать моржовое мясо или другую тяжелую пищу, тогда дело другое, это действительно опасно, но от яиц ничего не случится. И в самом деле, все моряки хорошо перенесли обильную трапезу. Кроме того, они фактически и не голодали: во время дрейфа им посчастливилось поймать двух тюленей и, расходуя мясо по-хозяйски, они избежали голодной смерти.
Правда, оказалось, что тепло костра значило для них больше, чем еда. У них было такое ощущение, будто они никогда не смогут согреться. Китобои все время мерзли, так как пока находились в море Баффина, лил дождь, и с того дня, когда они ушли с <Хортикулы> им ни разу не удалось просушить одежду. Нет ничего удивительного, что люди выбились из сил!
Когда они наелись до отвала и разлеглись вокруг костра, то порешили передать свою судьбу в мои руки; я должен был нести ответственность за их будущее, а они обещали поступать так, как я посчитаю нужным. Конечно, подобное доверие приятно, но мне было бы еще приятнее, если бы я знал, что мне с ними делать. В Туле мы не имели припасов, да и мяса у нас не так много. Нас было восемь семей, а теперь добавлялось пятеро мужчин, с которыми эскимосы не могли объясняться и которые в их нынешнем состоянии не способны прокормиться охотой. Следовательно, мне надо обеспечить их пищей, а это могло оказаться не таким легким делом.
Сейчас я решил не думать об этих заботах. Мы радовались тому, что пришли на помощь китобоям и, конечно, попытаемся вернуть их на судно; если это не выйдет, они будут вынуждены остаться у нас, пока мы не сумеем переправить их на юг на санях. Теперь мы дали им возможность отдохнуть и отоспаться, и я не стал больше расспрашивать об их приключениях. Я заметил, что их рассказы не совсем совпадают в подробностях. Одни вообще умалчивали о некоторых вещах, а другие каждый раз говорили по-разному, как всегда бывает, когда люди, оказавшись в таком плачевном и опасном положении, как следует еще не понимают, что же произошло на самом деле. Все пятеро знали, что им придется давать показания в суде, когда они, наконец, вернутся домой; тогда-то им придется договориться о едином объяснении, на котором каждый из них сможет настаивать - с одной стороны для того, чтобы никого не выставлять в плохом свете, и, с другой - чтобы родственников погибших не подвергать лишней пытке рассказами о страшных подробностях.
Я послал несколько эскимосов за лодкой и двумя моржами, которых мы убили. Когда они пристали к берегу, выяснилось, что остался лишь один морж, а именно тот, которого мы освежевали и положили в лодку. Другого унесло, так как лед перетер веревку, которая тянула его за лодкой. Правда, к нему были привязаны два пузыря, так что мы могли подобрать его позже. Самик все еще лежал на дне лодки между окровавленными кусками мяса. Нельзя сказать, что больному было очень удобно.
Эскимосы большие мастера почти из ничего устраивать укрытия от ветра. Они взяли оставшуюся половину лодки китобоев, которая не пошла на дрова, перевернули ее и перед открытой стороной построили каменную стену, сделав ее несколько шире лодки. Получился такой большой лагерь, что все наши гости могли лежать, вытянувшись во весь рост, в сухом месте и в затишье. Остальные придвинулись поближе к костру, пытаясь согреться. Хотя стояло лето, но мы находились далеко на севере, и как только начинал дуть отвратительный зюйд-вест, он всегда приносил с собой дождь; становилось нестерпимо холодно - это самое ужасное в арктическом климате. До сих пор погода нам благоприятствовала, и теперь мы расплачивались за это.
Сильный ветер, переходящий в шторм, вновь нагнал льды. Не успели мы оглянуться, как все море у острова Саундерса, насколько хватал глаз, покрылось льдами. Льдины разламывались, громоздились, создавая торосы, и ничего хорошего впереди не ожидалось. Не было никакой возможности добраться до Туле пока не разойдутся льды, и нам пришлось отказаться от надежды найти второго моржа. Все наше внимание сосредоточилось на спасении лодки, так как льды могли разнести ее в щепы. Мы употребили все усилия, чтобы вытащить лодку из опасной зоны. Наконец, нам это удалось, и ее можно было использовать для расширения и улучшения нашего укрытия. Лодку поставили набок, напротив разбитой лодки китобоев и пристроили с обеих сторон стены из камня и торфа, соединившие обе лодки. Мачту пристроили в виде конька и поверх всего натянули парус. Чтобы сильный ветер не сорвал его, парус укрепили камнями и большими кусками нашего моржа.
На постройку дома ушло немало времени, но это всегда приятная работа. В Гренландии часто случается, что нужно тратить много часов на постройку места, где можно поспать и отдохнуть всего один или два часа; но радость от сознания, что создаешь себе укрытие от ветра, зачастую дороже самого отдыха.
Увдлуриак развел еще один костер у самой <двери> в дом, и вскоре тепло и дым, заполнив наше убежище, создали подобие уюта. Большинству из нас пришлось, правда, высунуть ноги наружу, под дождь, но наши камики и штаны из медвежьей шкуры воду не пропускали. Рубахи и свитера находились в помещении и скоро высохли, так что нам было сухо и удивительно приятно.
Все время кипели два котелка; они были слишком малы, чтобы все могли насытиться за один раз. Как только котелок освобождался, его сейчас же наполняли опять и ставили на огонь; вскоре мы уничтожили все, что было съедобного в морже. Некоторые спали, а другие следили за кострами. Я не помню, сколько раз сменяли котелки на огне; в конце концов меня начало клонить ко сну, я смежил глаза, но сразу же проснулся от страшного воя Пабло.
Бедный португалец кричал от ужасной боли. Он уснул, лежа на спине у самого костра. Сильный жар растопил смолу, которой были промазаны щели лодки, смола стекла ему на лицо и попала в глаза. Это все равно, что налить на голову кипящей воды; несчастный не мог даже открыть глаз. Мы старались помочь ему, и в суматохе кто-то наступил на ногу Самику. Моя тщательно наложенная повязка была сорвана, и бедняга взвыл от боли, когда коленкой надавили на его сломанную ногу.
Теперь наш друг американец показал, на что он способен. Он наелся, выспался и его истерзанные нервы успокоились. Его звали Рокуэлл Симон, и он взялся теперь за двух пациентов. Необходимо тщательно и осторожно удалить смолу из глаз Пабло, если мы хотим, чтобы он сохранил зрение, сказал он. К счастью, растопленное моржовое сало идеально растворяет смолу. Симон налил теплого жира на глаза Пабло, а после промыл их теплой водой, затем вновь налил жир. Так продолжалось несколько раз. Когда Пабло, наконец, мог видеть, Симон попросил меня продолжать смывать смолу, а сам занялся ногой Самика. Пабло громко вскрикивал каждый раз, как я притрагивался к нему, и я был рад, когда Билл Раса взял на себя дальнейшее врачевание.
Как первому штурману Биллу Раса приходилось иметь дело с больными на судне, и он знал, как с ними обращаться. Он проклинал, ругал и всячески поносил несчастного португальца, приказывая ему заткнуть глотку и прекратить скулеж.
- Черт возьми, мне дела нет до твоих глаз! - орал он. - Но, может быть, понадобишься и ты, когда мы станем выбираться с этого проклятого острова. Если бы мы были уверены, что сможем обойтись без тебя, то будь покоен [так], я бы не постеснялся бросить тебя здесь, и ты остался бы слепым на всю жизнь. Мне-то что до этого?
Пабло привык повиноваться штурману, и именно это спасло ему зрение. Он прекратил вой и, пока Билл его лечил, не издал ни звука. Вскоре португалец уже смог открыть оба глаза. Долгое время веки у него были красные и припухшие, но зрение не пострадало. Пока Раса возился с Пабло, Симон занялся Самиком. Он снял остатки моей повязки, хотя раньше и говорил, что она сделана неплохо, и, взяв щепку от старой лодки, наложил ему шину, под нее Рокуэлл пустил мою шерстяную фуфайку и, наконец, обмотал все это несколькими кусками паруса и тюленьей шкуры; с этого времени нога Самика начала прекрасно заживать.
Все принимали какое-то участие в этих операциях и, естественно, опять проголодались. А шторм крепчал, нагромождая все больше и больше льда на берегу. Место, где мы первоначально спрятали лодку, считая, что она там будет в безопасности, уже покрылось целой горой битого льда.
Двое эскимосов были у птичьей горы, но там все опустело: чистики улетели в море. Шторм прогнал их оттуда, и теперь там ничего нельзя было раздобыть. Это означало, что сегодня птицы покинули остров на весь год. Они откладывали свой отлет потому, что стояла хорошая погода. А когда улетают птицы, то скалы острова Саундерса вымирают. Другие скалы вообще безмолвны, но с этой горы в любое время дня и ночи, пока мы тут жили летом, неслось пение и шум. Вот почему сейчас остров показался мне вымершим, каким бывает кладбище осенью или зимой.
Мы вовсе не рассчитывали долго оставаться здесь и не запаслись лишней одеждой. Теперь, когда шел дождь и все мерзли, мы больше всего сожалели об этом. Так уж всегда получается - выходишь из дому в хорошую погоду и не думаешь, что она переменится.
Вскоре кончились дрова, запас моржового мяса был на исходе; наши гости жаловались на отсутствие табака, которого им недоставало больше всего. Но у нас ничего не осталось. До лета, когда должно было прийти судно, табака всегда не хватало, а в этом году его запас вообще был невелик. Шторм бушевал; казалось, что дождь никогда не кончится. Нам очень хотелось вырваться отсюда, особенно китобоям, которые с трудом переносили вынужденное безделье. Уже много дней они не знали, что с ними станется, когда пробьет их последний час, и переживут ли они следующий день. Китобои тешили себя надеждой, что уж если их действительно спасут, то они сразу получат горячую пищу, сухую одежду и готовую постель; накупят себе табаку, пива, спирта и отправятся на юг, как только пожелают. Несчастные пережили ужасное время и никак не могли представить, что все это приведет лишь к пребыванию на пустынном берегу холодного острова. Для них все это было страшным разочарованием.
Мне пришлось объяснить им мое положение. Я был единственным европейцем в Туле и жил со своей женой-эскимоской среди ее сородичей. Правда, я имел там факторию, но товаров сейчас в ней не было. Мой друг и товарищ по путешествиям датчанин Кнуд Расмуссен, настоящий владелец фактории, и я создали эту станцию, назвали ее Туле [19], так как она действительно была самым северным населенным пунктом в Гренландии. Мы завезли туда немного товаров и продавали их, но у нас никогда не хватало их на год, чтобы удовлетворить потребности эскимосов. Они приносили нам шкурки песцов, а мы давали в обмен снаряжение и другие вещи, но дело было явно убыточным. Сейчас Кнуд Расмуссен отправился в Данию, чтобы раздобыть денег и выслать новые запасы. Я не сомневался, что он это сделает, но не надеялся, что товары дойдут до нас, так как состояние льдов в этом году оказалось необычным. Сам я веду крайне примитивный образ жизни, такой, как эскимосы, и ем такую же пищу, как они.
Все это я рассказал Расе и остальным китобоям, которые в свою очередь признались, что все, касающееся меня и моего образа жизни, казалось им непонятным и таинственным. Но уяснив себе положение вещей, они теперь хотят узнать, каким образом можно вернуться в цивилизованный мир. Все пятеро заверили меня, что очень благодарны за ту помощь, которую я им оказал, но их единственное желание - вернуться домой. У троих были жены и дети, и им вовсе не хотелось, чтобы их семьям сообщили, что пропавшие не вернулись на корабль. Поэтому все стремились поскорее попасть на остров Тома в заливе Мелвилла, то есть на условное место встречи, если кто-нибудь отобьется. Остров Тома спас многих китобоев. Вот почему пришельцы спросили меня, можно ли туда добраться и если да, то каким образом. Я объяснил им, что первая наша задача - выбраться с острова Саундерса, и я буду рад принять их у себя в Туле, если никакого другого выхода не будет; однако я предупредил заранее, что там им будет нелегко. Они должны быть готовы жить жизнью эскимосов, должны, как сумеют, помогать в охоте. Я и сам не хотел, чтобы китобои задерживались хоть на день дольше, чем это необходимо, потому что в лучшем случае они станут обузой. Поэтому я обещал, что отвезу их в Упернавик, как только можно будет передвигаться в собачьей упряжке. Оттуда мои подопечные смогут продолжать путь в Хольстейнборг, куда прибудут до прихода весной первого корабля из Дании.
Я сказал, что мы все рады им помочь, но также предупредил, что я женат на эскимоске и, значит, моя жена будет их хозяйкой. Я добавил, что они должны относиться к эскимосам точно так же, как всегда относился к ним Кнуд Расмуссен и я, то есть с большим уважением и без каких бы то ни было расовых предрассудков.
Американец Рокуэлл Симон ответил за всех. Он сказал, что они благодарны за помощь и гостеприимство, так как сам он поехал на север только в поисках приключений и уже сыт ими по горло. Его самое горячее желание - попасть домой и как можно скорее. Если я могу им одолжить лодку, они попытаются добраться сами. Раса с ним согласился - им всем, по его словам, не терпелось вернуться на судно. Семундсен смотрел на дело более практично. Если он не попадет на <Хортикулу>, то боится, что его надуют, не выдав денежной доли, которую он заработал. А вот если им придется зазимовать в Туле, то когда же они окажутся дома?
- Самое раннее - в мае, - ответил я.
- Это слишком поздно, все китобои уже выйдут в море. Другими словами, остается только один выход - наняться на обыкновенную торговую шхуну, а это явно ниже достоинства китобоя. Нет, они должны обязательно добраться до дому! В этом у них нет разногласий.
Конечно, оставалась еще слабая надежда, что появится мое судно <Мыс Йорк>, но при колоссальном скоплении льдов, которые наблюдались повсюду, надежда эта была весьма слабой. Если немного прояснится и проклятый зюйд-вест утихнет и покажется хотя бы небольшое пространство открытой воды, то, может быть, обещал я им, я смогу провести их через залив Мелвилла на юг в Тассиусак.
Мне самому хотелось попасть в тамошнюю факторию. Если наше судно так и не дойдет до Туле, то я смогу купить самое необходимое у нашего друга Серена Нильсена. Особенно мне недоставало спичек, и хотя Меквусак смеялся над нашей изнеженностью, я с большим трудом прожил бы без них. Еще я страшно нуждался в писчей бумаге, но об этом я и не осмеливался заикнуться при Меквусаке и других эскимосах. Да и разные другие запасы тоже не помешали бы. Возникал только один вопрос - будет ли в заливе Мелвилла открытая вода, по которой мы смогли бы добраться. Во всяком случае это путешествие связано с большим риском, и я не был уверен, стоит ли мне в него пускаться. Но если китобои зазимуют в Туле, это вызовет большой переполох. Ведь нам придется одеть их с ног до головы в зимние одежды, придется и кормить их, а кто знает, выйдут ли из них мало-мальски приличные охотники, когда им придется пользоваться нашими орудиями лова. Рокуэлл Симон, это мы сразу поняли, совершенно не знаком с жизнью в полярных районах. Чужестранцы могли доставить нам много неприятностей и другого рода - в Туле слишком мало женщин. Нельзя быть в полной уверенности, что мужья-эскимосы согласятся долго терпеть в своей среде присутствие пяти сильных мужчин. Я сказал им о своих сомнениях. Я не против, чтобы Семундсен перезимовал в моем доме. Он зимовал на Шпицбергене, на земле Ян Майена и в Восточной Гренландии. Томас Ольсен - датский капитан-китобой и за него тоже можно не беспокоиться, но вот трое остальных, как я опасался, причинят одни только неудобства.
Когда мы сидели и обсуждали, что лучше всего предпринять, раздался торжествующий возглас:
- Сиглартупок! - закричал один из эскимосов. - Проясняется! Скоро ветер утихнет.
Он стоял на скале, но теперь и мы могли видеть то, что он обнаружил сверху. Особой перемены не наступило, однако ветер ослабевал. Дождь все еще продолжался, но, казалось, что облака в одном месте стали реже и небо светлеет.
Эскимосы решили тотчас же сниматься с лагеря. Они знали, что скоро наступит хорошая погода, и поэтому торопились разобрать наш <дом>. Дождь перестал, и на небе появилось блеклое пятно, за которым угадывалось солнце. Мы доели остатки моржового супа и приготовились тронуться в путь. Лед все еще напирал, но мы знали, что сможем добраться до Туле в лодке, так как шторм сменился штилем. Лед должен разойтись. Мы спустили лодку на воду; к счастью, нашлось место для всех - пяти чужеземцев, семи эскимосов и меня.
Возвращение домой отняло у нас двенадцать с лишним часов; то есть вдвое больше, чем в то время года, когда не бывает льда. На обратном пути мы почувствовали совсем слабый зюйд-ост, а это предвещало, что вскоре льды начнут выходить из фиорда. Правда, нам каждую минуту приходилось вылезать на лед и тащить лодку волоком по льдинам; вообще мы находились значительно больше на льду, чем на воде. Те из нас, кто мог идти, насквозь промокли, отчасти потому, что вспотели, но больше из-за того, что по дороге не раз проваливались. Мы совершенно измотались, но когда увидели дома, то воспрянули духом и продолжали путь; особенно мы приободрились, когда заметили дым из трубы дома Навараны. Весь поселок встречал нас на берегу, и, когда мы причалили, дети подбежали к самой воде; женщины стояли группой поодаль, полные сознания собственного достоинства и с подобающим случаю безразличным видом. Они, конечно, давно заметили, что среди нас чужестранцы и, придерживаясь хорошего тона, были преисполнены важности. Моя молодая жена Наварана впервые в жизни принимала у себя чужестранцев и чувствовала большую ответственность. Самым важным делом было обеспечить их одеждой. Заботы о еде не причиняли особенного беспокойства. У нас имелось только мясо - его и приходилось готовить. А мяса вполне хватало. С местом для ночлега тоже не встретилось затруднений. Правда, кроме нашей кровати, у нас была только одна постель, но наверху, на чердаке, было просторно и там могли свободно разместиться четыре человека; а шкуры медведей и оленей служили мягкой подстилкой и безусловно хорошо сохраняли тепло.
Я тотчас же принялся готовиться к путешествию в лодке на остров Тома, а китобои наслаждались вполне заслуженным отдыхом. Эскимосы были несколько разочарованы, что никто из чужеземцев не может говорить на <человеческом языке>, но каждый день все без исключения приходили к нам в гости, расспрашивали о китобоях и очень быстро составили о них мнение.
Так как ни один из пяти не знал этих мест, то я дал им специального проводника - мальчика-сиротку Квупагнука (<Снежный воробей>), который жил у меня в доме. Хотя он был совсем еще ребенком, но прекрасно пользовался бичом. Он всегда сопровождал гостей и следил за тем, чтобы их не тронула ни одна собака. Уж не знаю почему, но у эскимосских собак нет никакого доверия к европейцам, может быть, потому, что они плохо пахнут!
На самом деле мальчика звали Унгарпалук, и все пользовались его услугами, если требовалось сделать какую-нибудь мелкую работу. С самого раннего детства он был предоставлен самому себе. Когда я в первый раз встретил его, он был одет так причудливо, что ничего подобного я никогда не видел. Кто-то дал ему пару старых камиков, другой - пару негодных штанов из медвежьей шкуры. В таком виде он походил на выставку старой одежды. Кроме того, на нем было такое количество вшей, что никто не хотел взять его в дом, и он жил в старом собачьем сарае. Однако мальчик вовсе не чувствовал себя несчастным. Он великолепно проводил время, все относились к нему ласково. Его огорчало только одно - он всегда был голоден. Когда охотники кормили собак, кидая им большие куски мяса, наступало время Унгарпалука. Он немедленно кидался в собачью свору и вступал в ожесточенную схватку с самыми большими собаками, такими же голодными, как он. У него на голове осталось множество шрамов от укусов собак, но он знал, как справиться с ними. Именно поэтому его и прозвали <Снежным воробьем>. Он, как и эта птичка, всегда появлялся там, где можно чем-нибудь поживиться. Я привез мальчишку в Туле, отмыл его и одел. Еще увидев его впервые на мысе Йорк, я был возмущен его судьбой. Я созвал эскимосов и начал их стыдить, говоря им, что неужели же у них не хватает шкур, чтобы как следует одеть мальчишку, и разве они не могут прокормить его. Я указал на разницу в жизни их детей и жизни Квупагнука: своих детей они пичкали самыми лучшими кусками добычи и всегда тепло одевали, делая все, чтобы оградить их от неудобств. Они выслушали меня вежливо и терпеливо - эскимосы всегда вежливы и терпеливы, - но потом слово взял Кволугтангуак и поставил меня на место.
- Ты всегда говоришь умные речи, Пит?, но ты говоришь, как новорожденное дитя, и ты действительно ребенок, так как мало жил в этой стране. Никогда не жалей сирот, которым трудно приходится в детстве. Эти трудности закаляют их для дальнейшей жизни. Посмотри на всех великих охотников, которых помнят в нашей стране многие поколения, - они все сироты. Взгляни на Квисунгуака. Его оставили умирать голодной смертью, когда нас постигло бедствие и пропали звери, - он выжил, один из немногих. Ему неоткуда было ждать помощи, и он разыскал зимние запасы песцов. Квисунгуак привык голодать дольше, чем другие люди, он выучился переносить такой холод, что никто в это не может поверить. Поэтому сейчас Квисунгуак не может замерзнуть и выдержит любую стужу. А вот смотри - Ангутидлуарссук. Ни один зверь не чувствует себя в безопасности, когда он выходит на охоту; он умеет прожить без сна дольше, чем любой другой человек. А ты, наверное, скажешь, что у него безрадостное детство. Вот среди нас стоит Иггиангуак. Он меньше всех нас ростом, чужие считают его хилым и думают, что в нем нет никакой силы. А ведь это лучший медвежатник в <Стране людей>, потому что он никогда не устает и умеет передать это свойство своим собакам. Его детство знают все, и нет смысла попусту тратить слова, рассказывая о нем. Если ты удивлен его силой и выносливостью, Пит?, спроси его сам, в чем причина этого.
- Пусть другие скажут, - сказал Иггиангуак. - Очень возможно, что тело человека принимает необходимые размеры, если человека в положенное время обеспечивают достаточным количеством еды. Никто еще не видел, чтобы из щенят, которых плохо кормят, вырастали крупные собаки. Они, правда, привыкают долгое время обходиться без пищи, но способность расти у них слабеет. То же случается с некоторыми людьми, но эти люди потом чувствуют себя более счастливыми, так как они обманули смерть.
Все с улыбкой посмотрели на Иггиангуака, который был великим человеком, хотя из-за его маленького роста в это трудно поверить. Когда он был ребенком, его мать осталась одна в поселке, так как отец погиб на охоте. У матери было четверо детей, и никто ей не помогал. Все знали ее историю: она повесила троих детей, чтобы спасти их от голодной смерти. Ее часто приводили в пример как образец материнской любви. В ту пору Иггиангуаку исполнилось восемь лет и он не выражал никакого желания быть повешенным - так рассказывала его мать. Он обещал не быть в тягость и даже помогать, что и сделал. Они питались травой, заячьим пометом и мхом, пока, наконец, их не выручили; но он уже никогда не смог вырасти, так и остался недоростком. А разве с моей Навараной не произошел подобный же случай? Она тоже видела, как повесили ее маленького брата; много-много месяцев Наварана тоже питалась травой, обрезками кожи и заячьим пометом. Сколько раз ее мать Касалук говорила ей, что лучше бы уж она умерла. Но Наварана твердо говорила <нет>, и вряд ли увидишь более толковую и расторопную женщину.
- Ты сравнивал <Снежного воробья> с нашими детьми, Пит?, и в этом ты прав, - говорили эскимосы. - Мы плохие родители, не закаляем наших сыновей, и наступит день, когда они не поблагодарят за это своих отцов. Мы знаем, что в любую погоду надо отправлять их из дому, надо, чтобы они переносили голод и холод, но видно все мы утеряли мудрость наших предков, поэтому люди теперь изнежены и в них нет прежней силы духа. Наши отцы посылали нас в пургу за припрятанными запасами, а мы своих детей не посылаем. Сейчас мы боимся потерять детей, подвергая их большой опасности, поэтому они не умеют уже сражаться с диким зверем, не имея в руках подходящего оружия. Белые изменили характер наших людей. Раньше дети занимались тем, что разводили огонь, а это было трудно, но теперь вы снабдили нас спичками. Было время, когда людям приходилось отправляться в Паркер Сноу Бей и другие места, чтобы раздобыть камень для горшков и светильников. А теперь за шкуры песца можно получить готовые горшки и лампы. Это доказывает, что кавдлунаки безрассудны, а то с какой стати они отдавали бы столь ценные вещи? Но людей это сделало ленивыми и изнеженными. И ни у кого не хватает разума избежать этого и не делать своих сыновей еще более неприспособленными. И пусть сострадание не приходит к тебе, когда ты видишь сирот, которым приходится биться за кусок мяса. В будущем они станут великими охотниками.
Несмотря на это, я взял Унгарпалука с собой в Туле, и мы очень полюбили <Снежного воробья>. Я не знаю, стал ли бы он искуснее других - сирота умер еще мальчиком, но Унгарпалук всегда великолепно справлялся с собаками, и они его слушались. Собаки знают, кто их боится; но того, кто умеет пользоваться бичом, они слушаются, и Квапагнук знал, как управляться с ними. Он сам умел найти выход из любого положения. Для китобоев он был хорошим проводником и заботился, чтобы собаки не причинили им вреда. И если уж наши гости могли чего-нибудь опасаться, то лишь тогда, когда дело касалось вдовы Алоквисак, самой сильной женщины из всех, которых мне когда-либо приходилось встречать. Она ездила с адмиралом Пири во многие экспедиции, и он тоже удивлялся ее силе. Алоквисак была необычайно искусна в постройке каменных домов; таскала такие камни, которые часто двое мужчин с трудом могли сдвинуть с места. Несколько лет назад она потеряла мужа; с тех пор ей не приходилось жаловаться на недостаток мужского общества. Все приезжающие погостить в Туле могли рассчитывать на ночлег в доме вдовы. Сейчас Алоквисак занималась приготовлением кожи и других вещей, необходимых китобоям для путешествия на юг. Им надо было заготовить по две пары камиков и новые штаны; вся работа проходила под присмотром Навараны.
- Мне думается, что до отъезда чужеземцев не плохо бы взять Алоквисак к нам в дом, - сказала Наварана. - У себя ей не о ком заботиться, у нас она может шить и по ночам, а отоспится же после.
Алоквисак пришла в восторг от такого предложения, но у нее были и свои намерения.
- Помни, я ведь вдова, - сказала она, улыбаясь, - и должна быть благодарна, если случай посылает мне мужчин; я рада позаботиться о белых гостях. Оказывать должное гостеприимство - дело чести!
Но Наварана твердо стояла на страже добродетели не столько из моральных принципов, сколько из практических соображений: вдова нужна, чтобы шить, а не развлекать гостей. Я сказал Наваране, что чужеземцев надо обеспечить полным снаряжением в кратчайший срок, не теряя попусту время, оставшееся до нашего отъезда на юг.
Кроме того, я послал гонца на санях через глетчер к мысу Йорк, чтобы предупредить жителей поселка, что мы скоро пройдем мимо них на лодке. Гонцу я разрешил еще добавить, что у белых людей не хватает некоторых предметов одежды, но вряд ли жители мыса Йорк смогут помочь им, а это, конечно, весьма прискорбно, так как чувство благодарности, наверно, заставило бы китобоев каждый год приезжать туда. Я был уверен, что такой маневр заставит жителей мыса Йорк постараться и перещеголять обитателей Туле в гостеприимстве и помощи. А если и после этого у нас кое-чего не окажется, то я рассчитывал на помощь жителей мыса Мелвилла. Нам еще не хватало спальных мешков, а уже становилось холодно, и путешествие в это время года через залив Мелвилла в открытой лодке могло быть весьма неприятным.
Я решил, что доставлю китобоев прямо к острову Тома, и возможно, что мы встретим там какой-нибудь корабль, если и не <Хортикулу>, то по крайней мере судно, на котором эти пятеро сумеют уехать на юг. В этом случае я смогу достать на судне хотя бы самые необходимые товары. Я знал, что всего нужного мне не могут уступить, ведь они возвращаются из летнего плавания и у них туго с продовольствием, но немного спичек и керосина у них найдется, а может быть, и еще что-нибудь.
Я не рассчитывал вернуться в Туле на лодке. Время года было позднее, а залив замерзает в конце сентября. Я намеревался добраться по льду с острова Тома к мысу Седдон в южной части залива Мелвилла. В тот год там жили мои лучшие друзья из рода Навараны - двое ее дядюшек. Они, конечно, примут меня с распростертыми объятиями; у них я могу оставить свою лодку до весны. Если же залив замерзнет раньше, чем я сумею добраться до мыса Седдон, то я оставлю лодку у острова Тома; надо полагать, что полярные медведи не обойдутся с ней слишком сурово. Возникал еще один очень важный вопрос - кого из эскимосов мне взять с собой. Я должен отобрать опытных людей, но не слишком много, так как лодка невелика. Мне не хотелось брать женатых, ведь мы возвратимся только в конце зимы, а мужьям надо прокормить свои семьи и, помимо этого, добыть песцов на продажу. Расстояние до острова Тома велико, и возможность вернуться обратно на лодке в этом году исключалась. Но мы не могли взять с собой сани с упряжкой, чтобы вернуться домой по льду на собаках. До последней минуты я втайне надеялся, что мое судно покажется за мысом Атолл. Но несколько бывалых эскимосов ходили на Пинго и уверяли меня, что в этом году слишком много льда. Пожалуй, это был самый плохой год из всех, проведенных мной в Гренландии: этим летом ни одно судно не смогло пробиться в Туле. Китобои тоже рассказали, что весной они безуспешно пытались подойти к мысу Йорк.
В лодке, кроме меня, должны поместиться пять китобоев; поэтому я решил взять только трех эскимосов. Мой выбор в первую очередь пал на незаменимого Меквусака. Он был стар и поэтому не особенно нужен в Туле, но его опыт представлял огромную ценность для нас в предстоящем путешествии. Он знал каждый уголок в заливе Мелвилла, знал бесчисленное количество пещер, неизвестных другим, где можно переночевать, он предсказывал погоду лучше, чем кто-либо другой. Вопрос о втором эскимосе мы обсуждали вместе с Навараной и остановились на Квангаке, который недавно убил другого эскимоса и взял его жену. Для его репутации очень полезно поехать в экспедицию с пятью белыми; это придало бы ему больший вес, и люди перестали бы болтать об убийстве, о котором следует забыть. Женщина, которой он добился таким, несколько необычным способом, по словам Навараны, была толстая, ленивая и глупая. Поэтому ей бы тоже пошло на пользу остаться на некоторое время без мужа. В наше отсутствие она могла бы пожить у Навараны, а уж моя жена не даст ей спуску во всем, что касается расстановки капканов на песцов, шитья и другой работы.
Квангак был другом детства Навараны. Вместе они пережили трагические дни в ту пору, когда последний большой голод посетил страну. Наварана была еще совсем девочкой - она жила с дедом Меквусаком и бабкой Амой. Все вместе двинулись на юг, чтобы спастись от голодной смерти. Их соседи ушли на месяц раньше Меквусака; у него еще оставалось немного мяса, которое он разложил по капканам как приманку для песцов. Прежде чем уйти, он хотел собрать это мясо. По пути они свернули на глетчер за мысом Александера и набрели на несколько снежных домов.
Там они нашли двадцать человек погибших от голода во время снежного бурана. Это были люди из их поселка и среди них родной брат Меквусака - Квумангапик. Только двое были еще живы - Квангак и его мать Куллабак. Меквусак не мог взять обоих в сани - у него в упряжке осталось лишь несколько изголодавшихся собак. Куллабак находилась при смерти, поэтому он взял сына и оставил мать. Они благополучно спустились с глетчера и доехали до Сарфалика; там Меквусак оставил детей в старом холодном каменном доме, с прорванными пузырями в окнах. А сам вместе с несчастной женой поехал на поиски тюленей.
Дети голодали, сильно мерзли и им было страшно. Квангак был уверен, что он скоро умрет, как его спутники на глетчере; Наварана вдруг увидела, что он вытащил свой нож и отсек себе один из пальцев на ноге. Раз уж все равно придется умирать, сказал он, то уж лучше умирать по частям и проследить, как это происходит. Пусть сначала умрут пальцы, а потом постепенно все тело. Наварана пришла в ужас, но в то же время это произвело на нее большое впечатление. Она раздумывала, не последовать ли ей примеру Квангака, но в этот момент снаружи раздался крик, выведший детей из оцепенения. Они взглянули друг на друга и сначала решили, что их зовет смерть; потом прислушались, и Наварана узнала голос бабушки. Меквусак убил моржа, и все теперь могли вдоволь поесть. Поэтому у Навараны все пальцы уцелели, а у мальчика осталось только девять. Когда на следующее утро Наварана проснулась, Квангак исчез. Он ушел, очевидно, еще с вечера, когда все трое спали. Мальчик взял с собой большой кусок мяса и пошел обратно к матери. Куллабак была еще жива, он дал ей мяса, чтобы восстановить ее силы. Но идти она не могла, поэтому Квангак взял самые маленькие сани, положил на них мать и привез ее в Сарфалик; там они присоединились к Меквусаку и держались вместе, пока не доели моржа. С тех пор Наварана и Квангак стали близкими друзьями, и сейчас она велела ему отправляться со мной, хотя он предпочел бы остаться с молодой женой. Но он привык слушаться Наварану, которая всегда, может быть и не очень тактично, напоминала ему, что она и ее дед спасли Квангаку жизнь. Я никак не мог понять, каково было участие Навараны в спасении Квангака - ведь она только плакала вместе с ним и видела, как он отрезал себе палец.
Третьим я выбрал Итукусука - хорошего друга и опытного путешественника. Он был сильным, ловким и к тому же неженатым. Раньше он был женат на известной красавице Арналуак, дочери Кволугтангуака, одного из великих охотников Гренландии. Итукусук тоже считался уважаемым охотником и владел прекрасной собачьей упряжкой; но он оказался слишком уступчивым, и теперь у него не осталось ни жены, ни собак. Он все потерял, пока два года путешествовал с доктором Куком. Доктор Кук понравился эскимосам, так как у него было снаряжение и имущество, которое он привез в Эта. Итукусук считал, что его особо отличили, когда Кук выбрал его и Апилака в свою экспедицию на Север [так]. Доктор Кук обещал им щедрое вознаграждение по возвращении, поэтому оба молодых человека очень гордились, когда уезжали. Жен они оставили в семьях.
Через некоторое время в Эта приехал адмирал Пири; это была его последняя полярная экспедиция, во время которой он сделал еще одну попытку достичь Северного полюса. Все эскимосы глубоко уважали <Пиули>, как они звали Пири; они считали его полубогом и боролись за честь ехать с ним. Пири нужны были женщины, чтобы шить и выделывать шкуры. Арналуак, соломенная вдова, с радостью предложила свои услуги. Во время долгого путешествия за ней настойчиво ухаживал Квидлугток, один из самых ловких молодых людей в экспедиции Пири. <Пиули> очень любил проворного юношу и, когда экспедиция закончилась и Квидлугток попросил отдать ему Арналуак в придачу к тому, что он получил, Пири согласился и объявил всем присутствующим, что это навеки, независимо от того, станет ли Итукусук по возвращении требовать жену обратно или нет [20].
Когда Итукусук вернулся, не прибавив славы к своему имени, да еще ничего не получив от Кука - только два коробка спичек, - то он, конечно, не имел никаких оснований требовать жену обратно. Эскимос сделал слабую попытку, но заявление Пири о том, что тот потерял все права, оставалось в силе, и Итукусук отступил. Пока Кук находился в отъезде, его поверенный в Эта Рудольф Франке обменял все имущество экспедиции на шкурки песцов; Франке уехал на юг с кораблем Пири, заплатив за проезд выменянными шкурками. Франке почти лишился рассудка от холода и одиночества. Куку пришлось пересечь залив Мелвилла на санях. А Итукусук остался не только без жены и обещанного вознаграждения, но над ним, бедным, еще и открыто посмеивались - ведь он все уступил. И тех эскимосов, которые были с Пири, когда он, наконец, достиг цели своей жизни - Северного полюса, вознаградили, как никогда раньше.
Итукусук был слишком добродушен от природы, чтобы сердиться. И хотя он все принял с улыбкой, ему очень хотелось ехать на остров Тома, потому что путешествие с пятью китобоями возвысит его в глазах эскимосов и, может быть, заставит их забыть несчастный эпизод с доктором Куком. Он будет бесценным спутником. Он не только блестящий путешественник и прекрасный охотник, но и обладает еще одним качеством, которого нет ни у одного из мужчин, - он шьет, как женщина.
Имея таких людей, я знал, что мы доберемся до острова Тома, если на то будет хоть какая-нибудь возможность. Меквусак, конечно, займет место у руля, мы трое сядем на весла. Пять китобоев привычны ко всякой работе в открытой лодке. У меня был парус, но вряд ли от него будет большая польза, так как кругом слишком много льда и даже при попутном ветре нельзя идти под парусами.
Приближался день отъезда, но тут обнаружилось, что китобоям ничуть не надоело в Туле. Они настолько окрепли, что их желания уже не ограничивались едой и питьем. Они явно получали удовольствие от общества вдовы Алоквисак. Она шла им навстречу и умела привести их в хорошее настроение; и хотя из-за этого лишалась ее милости часть молодых неженатых эскимосов, они не роптали, считая это жертвой, принесенной на алтарь гостеприимства.
- Белые люди сильны и у них бурные порывы, - объясняла Алоквисак. - Они долго находились без женщин, поэтому мы обязаны проявить сострадание и помочь им.
Когда все приготовления закончились, Томас Ольсен предложил мне взять Алоквисак в поездку. Ее умение шить может пригодиться нам в пути, сказал он серьезно и убедительно.
Я не стал спорить о достоинствах вдовы, я просто категорически заявил - если вы сами не можете шить и чинить свои штаны, то лучше вам остаться в Туле!
Когда мы уже приготовились к отправке, Билл Раса и Семундсен попытались отблагодарить Наварану за гостеприимство и помощь; но эскимосская женщина вовсе не хочет, чтобы ей оказывали какие-то знаки благодарности. Ее лишь очень смутит, если мужчина открыто покажет, что помощь какой-то жалкой женщины была ему необходима. Наварана ответила только, что настал час отъезда. Этот момент стал вехой в жизни Навараны. Ее родная мать приехала в Туле с парой камиков, сшитых ею самой. Моя маленькая жена придирчиво оглядела их со всех сторон и проверила швы, как она делала со всеми вещами, сшитыми для китобоев. Но для Касалук это было неслыханным оскорблением - она считала, что шьет намного лучше Навараны. Не в состоянии произнести ни слова, она покинула дом, сославшись на дела. Однако все присутствующие поняли, что Касалук вне себя. Всем женщинам стало ясно, что произошло; все смотрели на Наварану, которая тоже была крайне возбуждена. Потом она сказала мне, что об этом случае узнают все женщины в Гренландии. Но, объяснила она, случилось так, что у нее не было выхода, хотя она и понимала, что публично оскорбляет свою мать. Когда отвечаешь за свое шитье, то приходится проверять камики, сшитые даже родной матерью. Кроме того, двое китобоев стояли рядом и если бы она дала им камики, не осмотрев их, у них, вполне вероятно, могло создаться впечатление, что она проявляет к их снаряжению меньше внимания, чем следует.
Однако истинный смысл этого эпизода лежал глубже: Наварана была женой <человека, который думает за весь народ>; это почетное имя мне присвоили без достаточных оснований, но Наварана считала необходимым дать всем понять, что она - <первая дама> в стране. И хотя по натуре Наварана была прямодушна и приветлива, она решила, что обязана ради меня показать свое превосходство над всеми женщинами племени - в том числе и над родной матерью.
Когда все было готово, я сказал Наваране, что, пожалуй, погода подходящая и не пора ли садиться в лодку. Только это и было сказано на прощание. Эскимосы не выказывают своей печали, когда они расстаются, это дурная примета для путешествия. Наварана не попрощалась со мной, она только улыбнулась и сказала, что ей вдруг захотелось попробовать свежего лосося. Поэтому она отправится на маленькое озеро за Туле и попытает счастья в ловле. Пока мы переносили в лодку оставшееся снаряжение и рассаживались по местам, мы видели ее и еще нескольких женщин. Не оборачиваясь, они поднимались на скалу. Мужчины, которые оставались дома, делали вид, что не замечают наших приготовлений к отъезду. Они вели себя так, будто мы собираемся покататься по заливу. Только одна вдова Алоквисак попрощалась с нами и пожелала счастливого пути. Наши эскимосы в лодке смеялись до упаду, когда она стояла одна на берегу и смотрела нам вслед. Бедная Алоквисак, сказал один из них. Ясно, что она забылась и ведет себя так неприлично только потому, что ей никогда больше не придется пригласить к себе кавдлунаков.
Продолжение->