Продолжение->

Петер Фрейхен

ЗВЕРОБОИ ЗАЛИВА МЕЛВИЛЛА


Peter Freuchen
FANGSTMOND I MELVILLBUGTEN
Gyldendal, Kobenhavn, 1956
Перевод с датского: Р.Б. Коссого, А.Д. Михальчи

Фрейхен П. Зверобои залива Мелвилла. Пер. с датск. Р.Б. Коссого, А.Д. Михальчи. М.: Географгиз. 1961. - 232 с.

OCR и корректура: Готье Неимущий (Gautier Sans Avoir). saus@inbox.ru
Глава 2
ВОДЯНОЙ ПЛАМЕНЬ


Хотя нам предстояла нелегкая экспедиция, приготовления были несложны. Женщинам мы не разрешили ехать с нами. Это было чисто мужское предприятие, и у чужестранцев, которых нам предстояло встретить, не должно создаться впечатление, что женщина играет сколько-нибудь важную роль в этой стране. К тому же женщинам было бы нелегко ехать с нами. Весь залив был забит льдами; нам придется не раз вытаскивать лодку из воды и тащить ее по льду до следующего протока.
Мы не взяли с собой никакой провизии. Ведь все были охотниками и не допускали мысли, что не сумеют в дороге раздобыть себе пищу. Мы привыкли подолгу поститься и голода не боялись. К тому же из Туле и брать было нечего: весь наш весенний улов находился на прибрежных складах, расположенных по всему фиорду, - в тех местах, где мы свежевали добычу. Кое-что мы привезли с собой из Угдли, но все оставили женщинам, чтобы у них была еда пока мы отсутствуем. Правда, запасы эти невелики, но умные эскимосы говорят, что чем меньше пищи оставить женщинам, тем с большей радостью они встречают мужей, когда те возвращаются домой.
Отъезжающих было восемь человек; наша лодка оставляла желать много лучшего и вряд ли годилась для такого путешествия. Это был неуклюжий, тяжелый китобойный бот с четырьмя парами весел. Его не так-то просто перетаскивать по льду, но мы рассчитывали, что справимся, так как нас много. Трое эскимосов взяли свои каяки. Они ушли далеко вперед, высматривая по пути тюленей, кроме того, они были нашими ледовыми лоцманами, отыскивая протоки, по которым мы могли плыть. Но когда проток закрывали льды и нам приходилось выбираться на лед, эскимосы на каяках исчезали из виду.
Одним из них был Увдлуриак, мой тесть, и я, конечно, не мог сказать ему, чтобы он держался поближе к боту. А уж если я предоставлял ему свободу действий, мне не подобало быть строгим и к двум другим эскимосам - Самику и Торнге. Иными словами, нас оставалось только пятеро, когда требовалось вытащить тяжелую лодку, и из этих пяти один не шел в счет. Меквусак, дед моей жены, обладал бесценными качествами благодаря своему опыту и знанию ледовой обстановки, но когда речь шла о перетаскивании лодки, то пользы от него было мало. Старый эскимос был очень приветливым человеком. Иногда случалось, что кое-кто из юношей эскимосов подсмеивался над ним; старик не мог равняться с ними в силе и быстроте, поэтому они не всегда относились к Меквусаку с должным уважением, которое он, в прошлом великий охотник, вполне заслуживал. Но Меквусак не чувствовал себя задетым, их шуточки скатывались с него, как с гуся вода. У него всегда находился иронический ответ, и он обладал ангельским терпением. Если бы он хотел, то мог бы просто напомнить молодым наглецам о своих многочисленных великих и никем не превзойденных подвигах в былые времена. Но Меквусак не привык хвастаться. Сознание того, что потешающиеся над ним молодые люди родились, когда никто уже не может, как он в дни своей молодости, один спасти их отцов от голодной смерти, заставляло старика снисходительно улыбаться или бормотать про себя, что прежде были мудрые слова, но теперь мало кто их помнит, а его уши еще слышат их. К Меквусаку относились с большим почтением и все его любили.
У старика остался один глаз, но он все время сидел у руля и этим своим глазом видел больше, чем наши четыре пары глаз, вместе взятые. Мы слепо доверялись ему и знали, что он найдет самый короткий и удобный путь во льдах. Временами он заставлял нас налегать на весла и нам казалось, что мы сбились с пути, иногда он останавливался и совещался с эскимосами на каяках. Часто ему приходилось признавать, что проскользнуть невозможно - надо выбираться на лед и тащить лодку, пока не откроется проток, по которому можно плыть.

* * *
Через несколько часов после выхода из Туле мы убили первого тюленя. Конечно, эскимосы сразу же захотели освежевать его. Если бы я начал возражать, это только испортило бы им настроение. Они считали, что лучше всего съесть тюленя до того как он остынет. Эскимосы уверены, что чем скорее съешь мясо после разделки туши, тем больше получишь силы и энергии. По их мнению, после сытного обеда из вареного мяса тепло никогда не исчезает сразу и можно много часов не ощущать голода, а <желудок не чувствует себя усталым, если его наполнить такой пищей!> Да и вообще-то тюлень совсем маленький, съесть его можно в один присест и, таким образом, меньше придется тащить.
Мы удобно расположились на льдине и вынули посуду. Я привез из Дании несколько медных листов, из которых мы сделали котелки, придав им форму эскимосских настенных ламп. Такие лампы, в которых обычно горит жир, очень ценились; обладателю их не приходится заниматься трудоемкой работой - высекать камень из горы на Паркер Сноу Бей. Кроме того, и путешествовать с такими небьющимися котелками гораздо удобнее. Эскимосские лампы хрупки и легко раскалываются, если их уронить на камни. Во время путешествия лампы для сохранности заворачивают в шкуры и одна из женщин несет их, навьючив себе на спину.
Мои медные сосуды были вечными. Мы захватили с собой два котелка. Для разжигания огня эскимосы взяли сухой мох, а щепки можно наколоть из сланей [7], лежащих на дне лодки. У нас были еще и спички, а тюлений жир лучшее горючее, какое только мы могли добыть. Вскоре весело запылал костер. Черный с копотью дым от такого костра виден в тихую погоду за много миль, и женщины, оставшиеся дома, заметив его, поймут, что мы добыли свежее мясо.
Приятно поесть вареного мяса, которого мы давно уже не пробовали. Все лето - почти с весны - у нас не было ничего, кроме мяса нарвалов, а оно не годится для варки. Оно великолепно на вкус после того, как полежит спрятанным в яме и начнет тухнуть; мясо нарвала такое же вкусное, как <нико>, то есть сушеное мясо, но когда оно свежее, его надо есть либо сырым, либо обжаренным.
Один гарпун наискось воткнули в лед и повесили на него котелок, наполненный свежим мясом. Каждый положил ту часть туши, которую он больше всего любил.
Я всегда предпочитаю ребра - это очень сочная часть; слои жира чередуются с розовым мясом, а когда ешь, жир стекает по пальцам. Некоторые больше всего любят твердые мускулы тюленьих ласт, другие обязательно хотят получить нижнюю челюсть и язык: у каждого свой вкус. Мясо ведь принадлежало всем нам. Когда люди путешествуют вместе, никто не спрашивает, кто убил добычу; каждый сам вырезает себе кусок и кладет его в котел. Мы съели теплую сырую печенку, дожидаясь, пока сварится мясо. У тюленьей печени сладковатый привкус, она особенно хороша, если к ней прибавить кусочек жира. Когда ешь сырую кровавую печень, щеки и борода становятся красными, это похоже на то, как у нас в Дании ребятишки лакомятся земляникой с грядки, и сок бежит у них по лицу. В северной Гренландии печень до некоторой степени заменяет хлеб, эскимосам очень нравится ее сахаристый привкус.
Во время еды мы рассуждали о странном явлении: полярная креветка никогда не ест печени. Нам часто приходилось находить тюленей, съеденных креветками. Они обгладывали все мясо с костей, но в грудной клетке мы всегда находили нетронутую печень [8].
- Разве можно думать, что у такого маленького животного, как креветка, хватит в мозгу места для ума? - сказал старый Меквусак.
- Однажды я опустил мертвую птицу в прорубь, чтобы креветки объели все мясо, - сказал Увдлуриак. - Я хотел показать моим сыновьям, как устроен скелет чайки. Когда мы вытащили ее, все мясо было съедено, остались только обглоданные кости и нетронутая печень!
- На свете много непонятного, скрытого даже от самых мудрых, - сказал умный старик; мы посмеялись над глупыми креветками и с наслаждением отведали тюленьей печени.
Время от времени один из нас отрезал от тюленя тонкую полоску сала и клал ее в огонь. Весь котелок быстро покрылся сажей, и пресная вода, добытая нами из растопленного куска льда, вскоре закипела. Тогда мы положили мясо в воду и, ожидая, пока оно сварится, принялись за кишки, которые ели особым способом. Сперва надо выдавить содержимое кишок, затем в наружной оболочке прокусить маленькую дыру; просунув в нее ноготь мизинца, надо вытащить жесткую внутреннюю оболочку (ее не прожуешь), а наружная очень вкусна.
Наконец мясо готово. Каждый вылавливает свой кусок, если не хочет, чтобы он еще поварился. Мы спокойно рассаживаемся и принимаемся за еду. В тюленьем мясе есть множество лакомых кусочков, о которых непосвященный и не подозревает. Многие эскимосы любят глаза. В глазном яблоке делается небольшое отверстие, из него высасывают прекрасное желе. Хрусталик нельзя прожевать, он слишком жесткий и его не раскусишь, но это чудесная игрушка. Когда он просыхает, то делается непрозрачным и <похожим на облако>. Но если его положить в воду, он сразу становится светлым и прозрачным.
Сытный обед располагал к лени, да и к чему нам торопиться? Чужестранцы уже достигли острова и обосновались там; значит, мы их найдем, когда попадем туда. Но во льдах началось движение, и мы почувствовали, что на нашу льдину стало давить, хотя никакого перемещения самой льдины не было заметно. Внезапно наша льдина треснула и разделилась на две части. Все произошло настолько неожиданно, что старый Меквусак не успел сдвинуться с места. Мы быстро вскочили и перепрыгнули на ту часть, где осталась лодка. Но Меквусак был слишком медлителен, он вдруг обнаружил, что его левая нога повисла в воздухе; прежде чем он опомнился, его правая нога тоже потеряла опору, и старик упал в ледяную воду.
Он не произнес ни слова, но в его глазах я увидел просьбу о помощи. Я бросился на край разлома и схватил Меквусака, но он уже раза два окунулся. Я вытащил его на лед, и все вдоволь посмеялись над случившимся. Меквусак тоже смеялся, хотя вода текла с него ручьями. Никто не выказывал ему сочувствия - не предлагал переменить одежду и надеть что-нибудь сухое. Ведь все случилось летним днем, когда еще достаточно тепло; значит, за день или два одежда на нем высохнет. О старике, который никого уже не обеспечивал пищей, не особенно заботились.
Прежде чем продолжать путешествие, мы решили выпить теплого супа из котелка и пустили его по кругу, чтобы каждый отпивал понемногу. После двух кругов наши щеки и подбородки, окрашенные в красный цвет кровью съеденной печенки, стали еще и черными от сажи. Много дней эта <роспись> сохранялась.

* * *
В конце концов приспело трогаться в путь. Мы хорошо подкрепились тюленьим мясом и с новыми силами принялись грести, но льды опять преградили нам путь. Пришлось втащить тяжелую лодку на лед и приготовиться волочить ее, но тут я вдруг обнаружил, что мы двигаемся назад. Льдина повернулась, и мы теперь направлялись к горе Туле, а не к острову Саундерса. Посмеявшись над своей оплошностью, мы снова столкнули лодку в воду и попали в узкий проход. Попробовали было взяться за весла, но в этот момент льды сомкнулись. Нам пришлось поспешно выскочить на лед. К счастью, удалось вытащить лодку и спасти Меквусака, который не успел выбраться из нее. Вокруг нас начались колоссальные перемещения льда. Мы немного подождали, но внезапно ледяные громады стали надвигаться на нас со всех сторон с таким гулом и треском, что приходилось кричать друг другу на ухо.
В несколько секунд над нами вырос огромный ропак. Он возвышался над нашими головами, и мы не могли ориентироваться. Однако в этот момент нас вовсе не интересовало направление, теперь речь шла только о спасении жизни. Самик, один из эскимосов на каяке, попал на другую льдину; чтобы присоединиться к нам, он взвалил каяк на плечи и с большой осторожностью стал пробираться в нашу сторону. Но вдруг словно невидимая рука схватила каяк и подняла его на льдину вышиной в дом. Самик не мог вовремя заметить опасность: каяк мешал ему смотреть вперед. Эскимос попытался спасти свое суденышко, но едва не поплатился за это жизнью.
В этот момент никто не мог прийти ему на помощь: все были заняты лодкой - ведь если бы лед раздавил ее, мы бы погибли все. А через несколько секунд Самик уже лежал распростершись на спине. Тяжелая ледяная масса придавила его ногу и ползла по нему, напоминая пену на гребне катящейся волны.
Мы подбежали к Самику и оттащили его, однако нога у него была сломана, а его каяк бесследно исчез.
Когда мы переносили Самика в лодку, казалось, что льдины под нами перемалываются. К счастью, у Меквусака нашлось достаточно сил, чтобы уступить свое место в лодке Самику, тоже попавшему в беду и находившемуся в еще более тяжелом состоянии, чем он, - ведь два человека в лодке были бы слишком большим грузом. Теперь нам приходилось заботиться не только о лодке, у нас на руках оказался еще и больной со сломанной ногой. Было ясно, что у него перелом большой и малой берцовых костей. В данный момент мы ничем не могли ему помочь: ни до Туле, ни до острова Саундерса добраться мы не в состоянии. Нам нужно думать о спасении собственных жизней и о сохранении лодки.
А ведь всего какой-нибудь час назад мы сидели спокойно и с удовольствием ели вареное тюленье мясо. Солнце сияло на безоблачном небе и не было ни малейшего намека на ветер, но лед пришел в движение, и мы оказались беспомощными перед могучей стихией. Меквусак считал, что мы сильно разгневали ледяных духов - ведь даже потеря каяка и сломанная нога не смогли их умилостивить и укротить.
Однако через некоторое время нам удалось заметить определенную систему в этом грандиозном хаосе. Льдины шли открытое море, но их зажало между мысом Атолл и двумя большими островами у выхода из Вулстенхолмского фиорда. Теперь они стали сдвигаться широкими полосами, между которыми оставались только совсем узкие протоки. Но одновременно дрейфовала лишь одна <полоса>. Поэтому через некоторое время движение той части льдов, где находились мы, прекратилось, и мы увидели, что немного приблизились к южному берегу. В то же время вся остальная масса льда двигалась в открытое море, отдельные льдины и ропаки вертело, как на карусели. Много раз случалось, что перед нами появлялась открытая вода и мы готовились спустить лодку на воду, но прежде чем успевали что-либо предпринять, проток закрывался и кромку льда крошило с неодолимой силой. Каждый раз, когда наша льдина попадала в проток, мы замечали, что она делается все меньше, края у нее обламывались, и в конце концов мы поняли, что она не сможет выдержать лодку.
Если бы с нами не было раненого и лодки, о которых нам надо заботиться, мы, возможно, любовались бы окружающей нас красотой - сверкающим льдом и безудержной силой, заставлявшей льдины разбиваться, как скорлупу орехов, о несокрушимые айсберги; ни один корабль не смог бы устоять перед таким натиском, поэтому мы все время были начеку. Мы поместили Самика под банками, а сверху положили два каяка и ухватились за борта лодки, чтобы удерживать ее в правильном положении. Вдруг нажим льдов ослабел, и пространство открытой воды вокруг нас становилось все шире и шире; мы очень устали и измотались, но все-таки нам удалось выйти победителями. Меквусак работал наравне с нами, а его спокойное отношение ко всем превратностям судьбы хорошо влияло на окружающих. Он уверял, что нам необычайно повезло; мы хорошо поели и в этом причина, сказал он, что у нас достало сил перенести случившееся. И мы сумеем долго продержаться, он это ясно видит, так как у нас хватит сил на все, что еще нам предстоит. Такая перспектива не очень-то радовала, но старику я поражался - ведь он был в три раза старше меня [9] и промок до костей после своего вынужденного купания, хотя об этом обстоятельстве и он и другие как будто бы уже забыли.
Не знаю, сколько длилась наша борьба со льдами; когда солнце светит день и ночь, теряешь счет времени. Мы продолжали двигаться машинально, не представляя себе, что можно передохнуть. На пути к намеченной цели мы привыкли не жалеть сил независимо от времени, усталости, погоды и голода. Конечно, Самику со сломанной ногой приходилось тяжелее всех. Когда лодку кидало из стороны в сторону, его все время подбрасывало, и мы ничем не могли ему помочь, а он ни разу ни одним словом не пожаловался.
Когда наступил небольшой перерыв в натиске льдов, мы заметили, что поднялся слабый ветер и на небе появились первые облака. Нарастал зюйд-вест - этот ветер преобладает в Западной Гренландии. Д?ма, в Туле, мы всегда заранее знали о перемене погоды, наблюдая за двумя круглыми вершинами, которые назывались Пинго. Каждое утро мы смотрели на вершины, чтобы узнать, что принесет нам день. Если вокруг вершин собирались облака, это означало, что поднимается зюйд-вест. Льды вынесли нас из горловины залива, а ветер погнал на север.
Зюйд-вест оказался нашим надежным союзником и уже вскоре должен был привести нас к цели путешествия - острову Саундерса. Выбравшись, наконец, из гущи льдов, мы обнаружили, что находимся около Игеннака (скалы Далрюмпле), где обычно каждую весну собираем яйца. Я тоже имел большие склады яиц на этом острове. Мои запасы намного превосходили запасы эскимосов, отчасти потому, что я люблю яйца, отчасти потому, что я не считаю ниже своего достоинства самому собирать их.
Эскимосы никогда не станут бегать взад и вперед и нагибаться в поисках яиц - это дело женщин и детей. Поэтому каждую весну я терял их уважение, но затем количество собранных яиц возвращало мне его. Отправляясь зимой за яйцами, я привозил их несколько мешков, и всегда находились уважающие себя охотники, желавшие полакомиться; эскимосы любили приходить ко мне в гости, брать яйцо в ладонь, чтобы скорлупа оттаивала и можно было бы очистить его, а потом откусывать от него по кусочку, как от яблока.
Добираясь до открытой воды, все успели насквозь промокнуть. Еще когда удерживали лодку на льдине, вцепившись в ее борта, мы бесконечное количество раз оступались и порой по грудь оказывались в воде. Все устали, настроение заметно испортилось, но тут одному из эскимосов пришла в голову блестящая мысль - его желудок порадовался бы сейчас яйцу. Остальные с восторгом поддержали предложение, а Меквусак объяснил, что страдания бедного Самика значительно уменьшатся, если он почувствует вкус яйца во рту. Я понимал, что речь идет о яйцах из моих запасов, и знал, что возражать бесполезно. Съедят по меньшей мере две сотни, но если я начну возражать, то это будет означать, что у меня их мало и что моя жадность и любовь к этой пище сильнее чувства товарищества. Много дней по моему адресу будут отпускать иронические замечания; этот случай запомнят и станут обсуждать в племени. Такое проявление дурного нрава быстро не забывается, особенно при однообразии жизни эскимосов. Другими словами, я ничего не мог предпринять, чтобы помешать своим друзьям грабить мои запасы; мне оставалось только вместе со всеми восхищаться блестящим предложением. Я так и сделал.
Я знал каждый камень и каждый тайник на острове. Но эскимосы также знали эти места не хуже, поэтому им не стоило труда разыскать мои запасы яиц, а я остался в лодке и осмотрел ногу Самика. С помощью Меквусака я соединил кости как сумел. Ногу мы забинтовали влажной кожей: как только она просохнет, то затвердеет и может заменить гипсовую повязку. Потом мы обмотали ногу веревкой, чтобы кости находились в неподвижном состоянии. Пока мы занимались больным, наши друзья побывали на острове, добрались до моих складов, забрали массу яиц и жадно их поедали - яйца еще не замерзли. Они взяли столько, что в Туле этого вполне хватило бы на несколько зимних недель.
После еды мы почувствовали себя отдохнувшими, однако не торопились, так как у нас не хватало воли снова сражаться со льдами. Да и незачем было спешить. Чужестранцы, к которым мы направляемся, вынуждены сидеть на острове Саундерса, и мы рано или поздно разыщем их. Я все еще продолжал раздумывать над утверждением Навараны, что это белые; я высказал свои соображения Меквусаку и спросил, правда ли, что можно на таком большом расстоянии заметить разницу между эскимосами и белыми. Прежде чем Меквусак ответил, вмешался Самик:
- Чужестранцев никто не видел, Пит?. Говорят, только ты и твоя жена действительно их заметили. Будем надеяться, что это наши родичи с севера идут к нам в гости. В Туле гораздо спокойнее без белых. Летом приходит корабль с желанным товаром - это хорошо. И он снова уходит. Да и люди на борту - твои друзья. А эти могут оказаться совсем другими - белые, идущие через льды, могут быть враждебно настроены.
Самик был спокойным немногословным человеком; тем более меня поразили его суровые слова. Как правило, эскимосы очень тактичны и в моем присутствии они не критиковали других белых. Правда, передо мной в тяжелом положении лежал бедняга Самик, которого боли довели до крайности. Я ответил, что он знает меня, Пири [10], доктора Кука [11] и других белых, живших в их части Гренландии, - все они были друзьями эскимосов. И разве я живу не так, как они, разве я не женат на женщине их племени? Ведь белые принесли им ножи, инструменты, спички, ружья и многое другое - все это облегчило их существование.
- Пит?, ты один из нас, - повторил Самик, - мы много лет знаем тебя как своего земляка. Пит? научился вести себя как люди, и поэтому он говорит на языке людей. Другие белые приходят как друзья, и люди встречают их как друзей, но все же белые устроены не так, как мы. Иногда их обуревает странная жадность к ненужным вещам. У них мысли, непонятные людям; часто они проявляют мало достоинства в своем поведении и мало разума в своих действиях.
Я попытался возражать Самику, но Меквусак перебил меня:
- Пит? не имеет понятия о том, что произошло в твоем стойбище, Самик. Это случилось задолго до того, как Пит? пришел в нашу страну; возможно, ему никогда не рассказывали о постыдных делах белых, свидетелями которых был ты и твои земляки. Пожалуй, не лишне рассказать ему о событиях, известных нам задолго до того, как наши сани впервые встретились много зим тому назад...
- Да, тот случай, когда мы встретились с Самиком, еще свеж в памяти, - сказал Меквусак многозначительно. Казалось, что то время встает у него перед глазами и он видит своих спутников, едущих домой в отдаленные полярные районы после долгих лет жизни где-то на стороне. - Это случилось тогда, когда надо было сообщить новости о водяном пламени. Мы с радостью рассказали бы о наших переживаниях, но ведь раньше мы не имели для этого повода. Много удивительного произошло, и гнев поселился в нас, что случается очень редко: ведь люди здесь умнее белых, которые часто собираются большими толпами и стреляют друг в друга, как будто они зайцы или северные олени. Мы считаем такое поведение недостойным человека; лучше бы они помогали друг другу в добывании пищи и жили в радости. Но жадность белых к водяному пламени вынудила нас к борьбе, словно мы не принадлежали к племени, живущему в этой стране. Может быть, Пит? послушает историю водяного пламени, которое принесло столько горя людям.

РАССКАЗ САМИКА
Все началось с радостной неожиданности. Миук, пожилая женщина, поднялась в горы, чтобы осмотреть расставленные заячьи силки. Ей нужны были новые шкурки для чулок. Когда она поднялась довольно высоко и находилась уже близко к цели, то присела отдохнуть, как это часто делают старые женщины. Миук посмотрела в сторону моря, не ожидая увидеть там что-либо необычное, и вдруг обнаружила корабль. Старуха забыла про свои чулки, которые нуждались в новых заплатах, и бросилась бежать, громко крича, что увидела в море корабль. Миук была стара и ей редко удавалось привлечь чье-либо внимание - вот почему она выкрикивала новость на бегу, вместо того, чтобы сойдя вниз, изложить все спокойно и скромно.
- Ай, ай, великие ловцы лежат и спят в чумах, а старой женщине приходится взбираться на гору и вместо мужчин наблюдать, как корабль направляется к стойбищу! - Миук сильно восхваляла себя, но она была стара, да и все так заинтересовались ее сообщением, что никто ее не пожурил за нескромность, которую она проявила. Только Торнге, ее муж, вышедший из чума, вынужден был сказать, чтобы она помолчала, как полагается женщине, если, конечно, ее спина не соскучилась по колотушкам. Миук произнесла свои гордые слова и притихла. И хотя в ее глазах светилось торжество по поводу удачи, Миук все же ничего больше не сказала. Однако всех нас настолько занимала ее новость, что мужчины оказались в затруднении, ибо никто не знал, как оставить без внимания слова, нахально произнесенные старой женщиной.
Тут старик Эр? тихо произнес, что давно уже собирался пойти в горы. Но его так взволновала новость, что он ничем не объяснил свое решение, да и в путь он двинулся не очень-то степенно, не с подобающим безразличием. Он очень быстро ушел и скоро возвратился.
- Корабль! Большой корабль подходит сюда! - воскликнул он.
Теперь дело выглядело так, словно он сам обнаружил приближающееся судно, и поэтому все селение стало обсуждать услышанную новость. Было бы не совсем правильно верить тому, что наболтала старая карга, и раньше никто не хотел обращать внимания на ее слова. Правда, все уже перенесли на берег свои каяки и теперь, когда старик Эр? сообщил о приближении судна, поспешили ему навстречу; сейчас все могли увидеть судно. Мы объясняли друг другу, что корабль, наверное, был скрыт за айсбергом, что вполне могло соответствовать действительности, и появился только теперь. Таким образом, старуху Миук удалось поставить на то место, какое отведено женщине, и никому в голову не пришло приписать ей заслугу обнаружения корабля.
Судно оказалось гораздо меньших размеров, чем мы предполагали; весной нередко приходили более крупные суда, которые преследовали китов далеко в море; они давали жилье многим белым. На этом судне находилось всего несколько белых и не было таких огромных запасов, как на крупных китобойцах. Вначале мы подумали, что судно прибыло из плохонькой страны, где нет достаточного количества леса, чтобы построить настоящий большой корабль. Но несмотря на это, все очень радовались гостям, ибо до сих пор никогда не случалось, чтобы чужестранцы посещали эту часть страны, да и вообще корабли никогда не появлялись перед началом осенних заморозков.
Люди обрадовались еще больше, когда поняли, что судно останется здесь на всю зиму. Ведь этим белые показали, что обладают здравым смыслом, и мы постарались им объяснить, что они поступают разумно, избрав в качестве стоянки хорошее место для лова. Здесь легче добраться до моржей, а нарвалы сами заходят в фиорд; в горах немало песцов, и чистик [12] гнездится в скалах прямо над нашими чумами. Именно потому, что это такое удачное место для охоты, объяснили мы чужестранцам, наши предки назвали его Пилик, что и означает <место, где много разнообразной дичи>.
Наше ликование по поводу прибытия гостей несколько уменьшилось, когда мы увидели, что чужестранцы не слишком охотно раздают подарки. Они намеревались сохранить для себя свой инструмент и прочие ценные вещи. Но всем людям вскоре стало ясно, что и это является признаком здравого смысла. Подарок, который трудно добыть, более дорог, чем достающийся без всякого труда.
Чудн'ые имена носили прибывшие, да и нрав у них был необычный. Они привезли с собой связки очень тонкой кожи, на которой имелось множество красивых знаков, как видно предназначенных для того, чтобы сообщить тому, кто пользуется кожей, различные мысли. Эти кожи были выделаны таким образом, что вместо несуразной речи чужестранцев, при помощи которой они бесстыдно обращались друг к другу, из знаков складывались слова на человеческом языке. Заглядывая в эти связки кожи, они могли так высказаться, что их мысли и желания становились понятны нам. Но несмотря на проявлявшийся таким образом разум, они все же выражались без должной скромности и не стесняясь сами называли свое имя. Мы немного жалели их - ведь они не научились у своих родителей приличному обращению, но все же мы не могли удержаться от смеха, когда каждый подходил, тыкал пальцем себе в грудь и говорил: <Я - Гогол!> или <Я - Семеде!>. Правда, мы вскоре поняли, что они хотели сообщить нам свои имена, что они стремились стать нашими друзьями, и мы, примирившись с их несуразным поведением, перестали над ними смеяться.
Тот, которого звали Семеде, оказался единственным, кто умел говорить по-людски. Однако его рот был устроен необычно, а возможно, у него был когда-то ранен язык, и поэтому он не владел им как полагается. Семеде произносил слова каким-то странным образом, звуки у него выходили необычные, но все же через некоторое время все стали понимать, какой смысл он вкладывал в свои слова. Б?льшую часть дня Семеде проводил с двумя старейшими женщинами: Ивалу и Сайгак.
Когда все устроились в зимних жилищах, Семеде просил этих старух приходить к нему каждый день. Он сообщил, что желал бы слушать их речь и заставлял рассказывать истории давних лет. В те времена мужчины были более рослыми и сильными, чем теперь, и совершали удивительные подвиги, как об этом повествовали наши предки. Семеде просил подробно рассказывать ему о тех событиях. Делая небольшие пометки на своих кожах, он умел запоминать все слова, хотя их произносили всего лишь старые женщины.
Вначале многие смеялись над его странным желанием поддерживать знакомство со старыми беззубыми женщинами, но выяснилось, что он охотно дает подарки. Взамен своих слов старухи получали небольшие вещички, а порой даже и табак. Случалось, что Семеде угощал Ивалу и Сайгак чаем и печеньем, и он никогда не замечал, как старые женщины прятали за голенище своих высоких камиков сахар и куски печенья, чтобы угостить внуков.
Постепенно все перестали насмехаться над Семеде. Ему удивлялись не больше, чем другим обитателям корабля. Дело в том, что они все не отличались рассудительностью и ни один из них не заботился о своей чести. Только трое, которые жили впереди на корабле, были сильными и хорошими ловцами. Они обладали отличными ружьями и деревянной лодкой, на которой охотились за моржами. Мы выходили с ними на лов, и они убивали столько моржей, что даже давали нам. И в тот год у нас оказалось зимних запасов больше, чем обычно.
Трое белых зверобоев были любезными людьми и с ними было приятно общаться. Они не могли говорить по-нашему, но их скромность и хорошее поведение были такими, как полагается в нашей стране. Они считали общество женщин вполне для себя подходящим, даже в тех случаях, когда рядом оказывались мужчины. А возвращаясь с лова, мы часто заставали их спящими у наших жен. Можно было догадаться, что они считали себя слишком незначительными, чтобы находиться в обществе таких мужчин, как мы, и поэтому давали нам понять, что довольны обхождением женщин в те часы, когда у них не было обязательной работы на корабле.
Мы с радостью оставляли жен на их попечении, и чувствовалось, что тяга этих мужчин к женщинам объяснялась их неспособностью беседовать с благоразумными людьми, которые могли бы многое порассказать о лове зверя и о подвигах предков. Мужчины всегда были благодарны, когда женщины их посещали, они давали им чай, который до этого заваривался всего лишь один раз; зачастую жены приносили домой печенье и сахар, и постепенно мы научились жить, как белые, не стесняющиеся есть пищу, которую они сами не добывали.
Другие белые вели себя совсем иначе. Порой казалось, что они слабосильны, и было удивительно, каким образом они приобрели свое богатство. Возможно, что, несмотря на свою молодость, прежде они были великими ловцами. Во всяком случае сейчас они на охоту не ходили, и некоторые жители селения предполагали, что эти белые в свое время так перенапряглись, что бессонница лишила их понимания цели жизни. Иначе невозможно истолковать их поведение.
Один из них полагал, что мужчина может тратить свое время на собирание цветов и трав, не рискуя при этом потерять уважение к себе. Он собирал все растения, находившиеся поблизости, и в своем доме на корабле усаживался и разглядывал эти никчемные предметы через стекло такого же свойства, какое применяется в бинокле, чтобы видеть далеко. И вместе с тем его друзья не находили этого человека смешным. Да и смеяться им было бы грешно, так как их поведение тоже не отличалось благоразумием.
Другой белый всегда прибегал на берег, как только привозили добычу. Но вовсе не потому, что желал получить часть улова, - ему достаточно было смотреть на добычу. Маярк высказал мнение, что этот белый - колдун, и, возможно, его поведение оскорбительно для души тюленя, и тюлени могут уйти от берегов Пилика. Кавдлунак [13] не понимал, что люди убивают тюленей для еды. Он даже не соглашался попробовать сырую печень, хотя мы разъяснили ему, что она придает человеку силу и ловкость. Этот странный белый вспарывал только желудки тюленей, чтобы установить, что они ели перед тем, как их поймали. Он, кроме того, выдавливал содержимое кишок и наполнял этим вонючим веществом прозрачные, как лед, сосуды. Причем таким образом он поступал не только с тюленями и моржами. Так же он обходился с чистиком, зайцами и многими другими животными и птицами.
И поскольку ему, как видно, такое сумасбродство не надоедало, охотники решили больше не сообщать ему, когда привозят добычу. Ее разделывали подальше от селения. Мы боялись оскорбить души животных не известным до сих пор обращением с ними, которое заставило бы их уйти от наших берегов. К счастью, этот белый человек оказался не очень умным, и ему не всегда удавалось обнаружить, когда возвращаются с уловом, а вскоре мы научились совсем обходить его.
Единственный из белых, который как будто бы умел что-то делать и проявлял кое-какие признаки разума, был тот, которого звали Доктор. Иногда он мог померяться силами со злыми духами. Когда кто-либо из селения заболевал, Доктору часто удавалось прогнать болезнь. Если у кого-то появлялась рана, он обматывал больное место длинными белыми кусками кожи, которые останавливали кровь. А сломанную ногу он мог срастить так, что потом нельзя было и заметить, что ее когда-то повредили. Обычно после того, как сломанные ноги или руки заживают, они делаются короче. Это и понятно. Кости срастаются так, что они всю жизнь напоминают о происшедшем. Но когда Доктор составлял сломанную руку или ногу, то не оставалось никаких следов.
Однажды случилось так, что мне в ляжку попала пуля. У Доктора имелись такие приспособления, при помощи которых он мог вытащить пулю и заставить рану зажить так, как будто на том месте никогда и не было никакого отверстия. Он обманул смерть, и после этого ему следовало бы отвечать за меня - кормить и снабжать всем необходимым, раз уж он сделал так, что моя жизнь началась снова. Но сейчас он мертв, как и остальные белые, посетившие наше стойбище. Их имена вообще не стоило бы упоминать.
Тот, который жил в середине корабля, думал за всех. Он был самый странный. Его звали Гогол, и его слова и дела можно только презирать. Мы очень удивились, когда обнаружили, что все остальные белые находятся под его началом и должны слушать его слова. Стоило ему показать рукой в каком-либо направлении, как все быстро шли, куда он хотел... А весь порядок на корабле был не таким, каким его можно представить. С тем человеком, который заслуживал наибольшего уважения, обходились, как с самым незначительным среди белых. Его звали Кок, и он снабжал их едой. Он был очень жирный, и поэтому мы предполагали, что это добродушный человек. Однако он и не ведал, как радостно делиться тем, что ешь сам. И все, что белые не съедали, он прятал на потом; он очень редко угощал людей из своих огромных запасов.
Семеде, тот человек, который умел говорить, сказал нам, будто бы Кок опасается, что им не хватит еды на всю зиму. Мы только посмеялись над таким оскорблением Пилика, ибо никогда на памяти людей здесь не было недостатка в мясе. Семеде ответил, что белым людям необходимо не одно только мясо, чтобы они чувствовали себя хорошо, но никто так и не понял, что под этим подразумевалось.
Несмотря на то что Кок имел такую уйму еды, он все же слушался Гогола. У Кока был доступ к любому уголку корабля и ко всем богатствам, а поэтому он никогда не уходил оттуда; но если Гогол приказывал принести еду в лодки, которыми они пользовались летом, Коку приходилось подчиняться. Когда все покрылось льдом и белые начали пользоваться санями вместо лодок, Кок приносил большие деревянные ящики с едой к саням.
Кавдлунаки - как мы называем белых - не умели обращаться с собачьей упряжкой. Они никак не могли заставить собак слушаться бича. Даже наши дети стали смеяться над взрослыми, которые вовсе не умели обращаться с тонким бичом и били себя вместо собак. Позже Гогол решил, что лучше взять наших людей погонщиками, чем выставлять себя на посмешище.
Гогол был самым сумасбродным из кавдлунаков. Больше всего он любил собирать камни и откалывать куски от скал, что он делал при помощи железного молотка. Куски камней он складывал в кожаные мешочки, шитье которых отняло у его женщин, оставшихся дома, много времени. Своими камнями он нагружал одну собачью упряжку за другой. А когда он привозил эти никчемные камни к кораблю, то складывал их в прекрасные деревянные ящики, в которых раньше хранилась пища. Мы не раз обсуждали в своем стойбище такое постыдное использование красивых деревянных ящиков. Можно еще понять, что в добротных ящиках хранится еда, но мы опасались, что духи разгневаются, увидя, как прекрасное дерево белые используют для хранения ненужных камней и осколков скал. Поэтому мы решили поговорить с Гоголом.
С помощью Семеде мы постарались объяснить этому неразумному человеку, что если уж ему охота иметь камни, то мы с радостью поможем заполнить ими весь корабль, причем сумеем сделать это быстро, поскольку камней кругом достаточно. Он мог бы забрать с собой всю гору, если только она поместится в его корабле; но мы ему объяснили, что понемногу начинаем уставать от дальних перевозок камней и осколков скал и нам надоело наблюдать, как их складывают в замечательные деревянные ящики. Мы не могли спокойно смотреть на такое надругательство над деревом. Гогол отдал нам уже все ножи и топоры, так что стойбище больше не нуждалось в них, и теперь мы намеревались прекратить бесцельные перевозки на санях. К тому же нам хотелось поехать в другие стойбища и рассказать о странных кавдлунаках, которые зимуют у нас.
Семеде пересказал наши слова на их языке, но, по-видимому, сделал это неудачно. Во всяком случае наши слова не помогли. Семеде заметил, что Гогол намерен собрать как можно больше камней, чтобы узнать, каким образом выросли наши горы. Нам казалось недостойным смеяться над глупостью этого человека, и Эр? сказал ему, что у самого стойбища имеется сколько угодно белых и черных камней. Мы могли бы с легкостью найти и красные камни, а возможно ему будет приятно увидеть небольшие мягкие камни, которые находят у глетчера.
Гогол через Семеде разъяснил нам, что цвет камней не имеет для него никакого значения, но, по его мнению, важно то, что некоторые из камней тверже других. Тогда мы ему сообщили, что можем принести такие мягкие камни, которые можно обрабатывать ножом и вырезать из них куклы для детей. Это было сказано для того, чтобы посмеяться над ним и сравнить его с ребенком. Но этого Гогол не понял. Он подтвердил, что намерен продолжать собирание камней, но хотел бы также посмотреть на те мягкие камни, о которых мы ему говорили. Мы посоветовались между собой и порешили, что если его удастся порадовать некоторыми нашими камнями, то это, возможно, спасет для нас часть ящиков, - ведь мы очень нуждались в дереве.

* * *
Не успели мы прилечь, как в мой чум неожиданно явился Гогол. Семеде, как всегда, сопровождал его, чтобы объяснять, что он говорит. Моя ничтожная жена, которая была обучена хорошим манерам и поступала соответственно случаю, хотя могла рассчитывать лишь на свой женский ум, сделала вид, что вообще не замечает пришедших. Как и полагается, она осталась сидеть у светильника. Наша маленькая дочь Аируна спала рядом. Вскоре начали входить соседи, и постепенно чум заполнили мужчины. Тогда я решил, что наступило время угостить пришедших. И поскольку у нас имелся кусок нарвала с маттаком, то я полагал, что это хорошее угощение.
- Я чувствую сильный голод, - сказал я гостям, - но к несчастью, в моем скромном доме нет ничего достойного таких тонких ценителей, которые сегодня пришли ко мне. Однако случается, что голод бывает сильнее стыда; поэтому я на время забуду о своей бедности и принесу какую-нибудь невкусную еду - единственное, что мой дом может предложить!
После этого я вышел и принес вкуснейший кусок мяса нарвала. Мужчинам бросили конец толстого кожаного ремня, чтобы они могли втащить мясо. Они стонали от усилий, чтобы внушить белым уважение к тяжелому куску мяса. Когда мясо втащили, я принялся своим новым топором разрубать его на куски, удобные для еды. Три раза я извинился перед Гоголом за то, что мне приходится позорить топор, подаренный мне, прикосновением к жалким кускам мяса. Этим я хотел показать кавдлунакам, что моя скромность соответствует великолепному вкусу мяса! Но они, как видно, не обращали внимания на мою речь; Семеде и не думал переводить мои слова Гоголу. И это очень огорчило всех нас.
Я подал каждому из них по замечательному куску мяса с жиром, который сверкал в отблесках лампы, тем не менее никто не высказал особого удовольствия. Они едва притронулись к пище; все в доме им сочувствовали, ведь у них отсутствовал и аппетит и умение вести себя. Их собственная нища притупила ощущение вкуса во рту и возбудила у их языков непонятные желания. Поэтому нам пришлось немного посмеяться над ними, но скоро мы забыли об этом, целиком отдавшись еде.
Когда мы наполнили желудки до отказа, моя маленькая жена одела камики, собираясь уходить. Большое количество пищи развязало мне язык и, кроме того, у меня явилось желание прихвастнуть, поэтому я сказал Семеде, что он может еще раз напомнить Гоголу о том, как трое кавдлунаков, опытных охотников, выразили желание развлечься с моей женой. Ее красота и хорошая фигура побудили их искать ее общества. Они пригласили ее прийти, когда луна взойдет над горами. Закончив свои дневные обязанности, кавдлунаки хотели теперь повеселиться и пожелали, чтобы моя жена помогла им создать хорошее настроение.
Я сообщил об этом Семеде, чтобы развлечь Гогола и заставить его ради любовных утех отказаться от безумных занятий камнями. Но случилось нечто, помешавшее Семеде пересказать Гоголу мои слова, - происшествие это имело значение для всех. Когда моей жене пришло время уходить, наша маленькая дочка Аируна проснулась. Она хватилась матери и, как все дети, стала плакать. Мать слышала плач ребенка, но не могла из-за этого отказаться от намерения идти к белым. Ведь она дала обещание кавдлунакам, которые, возможно, стали бы менее дружелюбны, если бы она не выполнила его. В доме находилось слишком много мужчин, поэтому моя жена постеснялась обратиться ко мне с просьбой взять ребенка на руки и успокоить его. Она боялась, что мужчины поднимут ее на смех, и не обращала внимания на плач ребенка, а девочка продолжала реветь.
Как только жена ушла, мне нужно было найти что-то, чем успокоить дочку и развеселить ее. Под нарами моя жена прятала мешок с принадлежностями для шитья - иглой и жилами; я его отыскал, потому что там лежали и игрушки ребенка. Я дал Аируне несколько кукол, которые когда-то вырезал из мягкого блестящего камня; мы находили его на леднике у самого залива.
Очень скоро Аируна забыла свою мать и свое огорчение. Она весело играла с двумя куклами, которые я ей дал, а когда ее плач прекратился, на нее перестали обращать внимание. Но это продолжалось недолго. Гогол обычно не умел вести себя. Он не знал, как сохранять чувство собственного достоинства среди мужчин. Теперь он поставил себя в смешное положение, отвернувшись от всех и уставившись на ребенка.
Маленькая Аируна заметила, что мужчина стоит и смотрит на нее. Она смутилась, перестала играть и уронила одну из кукол. Игрушка свалилась с нар, упала на пол и покатилась к Гоголу. Он вскочил и, не поленившись наклониться, поднял игрушку. Сначала казалось, что он хочет помочь девочке достать куклу. Но выяснилось, что причина иная. Он не отдал девочке куклу, а смотрел на нее прищуренными глазами, будто сердился. Потом он вынул из кармана нож, такой нож, который может складываться, и начал скоблить куклу.
Все в доме не спускали с него глаз, словно предчувствуя, что в конце концов разум покинет его навсегда. Гогол, позабыв о том, что он гость в доме, вынул маленький кружок, какое-то стекло, вставленное в железную оправу, и через него разглядывал куклу. Маленькой девочке захотелось снова поиграть куклой и она начала хныкать, чтобы ей вернули игрушку. Но Гогол даже не взглянул на Аируну. Казалось, что злые духи сошли на него и заставили его забыть обо всем. Он застыл с открытым ртом, дыхание его стало тяжелым и прерывистым, как у колдуна во время заклинания, и, хотя он ел мало и не делал тяжелой работы, на лбу у него выступили крупные капли пота.
Семеде согласился с нами, что его спутник ведет себя неподобающе. Он подошел к Гоголу, чтобы получше рассмотреть куклу, но странный человек попытался спрятать игрушку. Мы все думали, что произойдет ссора. Но Семеде оказался быстрее Гогола. Он выхватил роковую игрушку из рук своего хозяина и стал ее внимательно рассматривать. И тут случилось, что и Семеде стал другим: смотрел куда-то вдаль, поверх наших голов, и в глазах у него появилось такое выражение, как будто он грезит.
И вот мы в первый раз услышали слово, которое потом получило зловещую известность у нас в стойбище. Белые шептали его друг другу, как магическое заклинание, которое не должны слышать другие.
- Золото! - вот это слово, которое они произносили тихим голосом. Лица их покраснели, будто это слово произносить стыдно, лбы покрылись испариной. - Золото! Золото!
Их несомненное помешательство было вызвано пустяшной маленькой куклой. Сначала создалось впечатление, что эти двое владеют волшебными чарами и таинственной силой, которая может оживить куклу, а это могло бы превратиться в опасное оружие против эскимосов. Но скоро стало ясно, что не они, а кукла имеет огромную силу. Белые были бессильны перед этим кусочком камня, словно он обладал чудодейственной властью над двумя кавдлунаками. Это был камень, который мы называли <водяным пламенем>, а они - золотом. И этот камень мог, оказывается, сделать людей врагами и причинить большие беды. Все это было видно по их лицам.
Мы поняли, что Гогол хочет, чтобы Семеде что-то сказал мне. Но тот не послушался своего хозяина. Он возразил ему на их языке и, казалось, что он вовсе не хочет подчиняться тому, кто владеет кораблем и всеми богатствами. Они говорили очень быстро, все громче и громче. Никто из них не хотел отдавать куклу, хотя маленькая Аируна и ждала этого. Гогол вцепился в игрушку, но и Семеде тоже не выпускал ее из рук.
Немного погодя Семеде спросил у меня, откуда эта игрушка. Я сказал, что это совершенно бесполезный хлам, который я вырезал для своей дочери, чтобы она могла играть с ним; камень не имеет никакой цены, добавил я. Семеде не понял, что я хотел выразить этими словами. И он, и его спутник, тот, который думал за всех, вели себя так, словно совсем лишились рассудка или превратились в маленьких детей. Мы пытались указать им обоим, что такое поведение недостойно мужчин, но они продолжали разглядывать куклу моей дочери. Им очень хотелось узнать о ней побольше; особенно их интересовало место, где можно найти желтый камень.

* * *
Я еще раз попытался сказать, что играть с камешками и куклами ниже достоинства взрослого мужчины - ведь им уже говорили, что эти камни не имеют никакой ценности, хотя на них и приятно смотреть. С давних пор людям известно, что они не теряют цвета под водой. В маленьких ручейках, где камни лежат на дне, они временами сверкают, как солнце или огонь. И именно поэтому камень назвали водяным пламенем! Все это, конечно, рассказали Семеде; а он перевел Гоголу, который тотчас же снова стал просить: <Проведите нас туда, где можно найти водяной пламень!>
Им объяснили, что желтый камень можно отыскать только у большого ледника на берегу залива. Камень мелькает среди других камней и глины, когда лед движется к морю, чтобы <утолить свою жажду соли>, оттесняя все в сторону. Водяной пламень можно найти только летом, когда тают льды и течет вода.
Но выяснилось, что убедить их невозможно, они настаивали, чтобы их сейчас же повели на это место. Делались все новые и новые попытки объяснить, что их интерес к негодному камню просто смехотворен. Камешки - хорошая забава для маленьких детей: они играют с ними; но зачем они взрослым?! Я даже рассказал гостям о моем отце, которому однажды пришло в голову, что эти желтые камни, поскольку их легко заточить, можно, пожалуй, использовать как гарпунный наконечник; один такой наконечник он и сделал. Однако в первый же раз, как только его применили против моржа, отец понял свою оплошность. В тот миг, когда блестящий камешек ударился о крепкую моржовую кожу, он затупился; морж почти не почувствовал удара. После этого красивый желтый наконечник пришлось выбросить в море. Позже никто этой ошибки не повторил. Другого применения у желтого камня нет.
Женщины нашей страны не пренебрегают различными безделушками, чтобы приукрасить себя. Они-то и начали носить ожерелья из водяного пламени; но затем и женщины выбросили камешки, отдавая предпочтение бусинам, сделанным из зубов моржа. Дети не разбираются в ценностях, поэтому они играют куклами и небольшими фигурками медведей и собак, которых вырезают для них отцы. Когда дети подрастают и у них появляются в голове мысли, они выбрасывают фигурки и начинают заниматься полезным делом. В играх, конечно, ничего плохого нет, если только человек не вздумает остаться ребенком на веки вечные и не станет играть в куклы до самой смерти. Последнее я сказал, чтобы задеть белых и по возможности образумить их.
Но все слова были напрасны. Гогол и Семеде захотели собрать все игрушки, сделанные из желтого камня. Они велели ничего не оставлять - им нужен каждый кусочек. Правда, появились некоторые признаки того, что эти двое и сами стесняются своей детской прихоти: они попросили, чтобы мы ничего не рассказывали другим белым с корабля. Пусть никто не знает о водяном пламени, да и слово <золото>, которым они назвали камень, произносить не следует.
Гогол и Семеде совершенно не обладали терпением и не стали есть замечательное мясо, поданное мною; более того, они начисто забыли, что находятся среди мужчин, и начали подробно расспрашивать каждого в отдельности, нет ли у него в доме подобных кукол. Эр? рассказал им, сохраняя презрительную улыбку на лице, что когда-то его дети были маленькими, без соображения, и вот тогда он вырезал для них фигурки из мягкого камня, поскольку никак не успевал делать игрушки из твердых зубов моржа - такое множество детей у него было. Сейчас все игрушки, естественно, валяются на свалке возле дома. Там их и можно отыскать. Когда же Гогол объявил, что готов перерыть свалку, чтобы подобрать любую игрушку, лишь бы она блестела, все прониклись к нему состраданием.
Торнге никогда не считался великим охотником, и сейчас он решил использовать представившийся случай для укрепления своего авторитета; он объявил, что в его доме имеются подобные игрушки, дети до сих пор играют ими. Он мог бы все отдать Гоголу, но не стал бы возражать, если бы ему взамен дали немного дерева, в нем он очень нуждается. И вот случилось нечто необычное - Семеде стал говорить, не спросившись своего хозяина. Он сказал, что все мы получим много дерева и, возможно, даже ножи, если соберем для Семеде все то <золото>, которое нам удастся обнаружить. Мы можем не стесняться и приносить ему даже маленькие кусочки золота, он объявил, что примет все. Еще раньше я говорил ему, что камни эти обычно не бывают больше мужского пальца, а иногда и величиной с зуб, но он хотел получить все, даже такие камешки, из которых ничего невозможно сделать, поскольку их нельзя удержать в руке при обработке.
Прошло довольно много времени и Аируна стала требовать, чтобы ей возвратили куклу: она хотела бы поиграть; но Гогол поначалу отказался отдать ей игрушку. Было очень удивительно узнать, что белые, очевидно, никогда не выходят из возраста, когда играют в куклы, но я решил, что моя маленькая Аируна должна получить обратно свою игрушку, которая была величиной с ее ручку. Именно поэтому я наклонился, чтобы взять ее из рук Гогола. Однако он вцепился в нее крепко: как видно, успел к ней привязаться. Хотя я и рассердился, но, когда вырвал куклу из его рук, я засмеялся. В его пальцах не было никакой силы.
Но как только Аируна опять начала играть со своей куклой, Гогол вырвал игрушку из ее рук. Произошло нечто совершенно непостижимое.
Старый Эрo сообщил мне шепотом, что Семеде, когда остальные разговаривали, засунул себе в карман две небольшие фигурки. Аируна не могла понять, почему пришельцы отбирают у нее игрушки, и опять заплакала. И вышло так, что я разозлился. Семеде я сказал, что никогда еще люди не видели, как взрослые играют детскими куклами. Я сказал, что нельзя отбирать у моей дочери вещи, принадлежащие ей, если она не хочет их отдавать. Она, правда, еще ребенок, но у меня нет других детей, и я не позволю, чтобы у нее забрали двух собачек и куклу.
Когда Семеде вынул из кармана спрятанные вещи, оказалось, что Гогол устыдился поступка своего провожатого. Он громко выговаривал ему, но Семеде отвечал дерзко, и мы думали, что они уже готовы нарушить мир в доме и вцепиться друг в друга. Таким образом, мы обнаружили, что желтый камень имеет власть над кавдлунаками и способен рассорить их.
Но через некоторое время они вдруг освободились из-под власти камня. Они спокойно объявили, что дети, которые пожелают отдать им свои золотые игрушки, получат взамен сахар, чай и, возможно, печенье. Мужчин они просили поискать поломанные фигурки и даже небольшие кусочки водяного пламени. Однако всех предупредили, чтобы никто не вздумал приносить камешки на корабль или же показывать их другим членам команды. Гогол и Семеде будут сами за ними приходить и приносить свои подарки. Мы улыбнулись, так как нам стало понятно, что эти двое не желают, чтобы другие с корабля знали об их пристрастии к игрушкам: это дало бы повод для насмешек.
Вскоре в доме раздались громкий смех и радостные возгласы. Мужчины отправили своих детей за куклами из желтого камня. Все же я, Маярк и некоторые другие из старших считали, что детям надо оставить те игрушки, которые они пожелают, но большинство отцов высказалось за то, чтобы отдать белым все. Это были те, кого разбирало любопытство, что им дадут взамен. Лица у Гогола и Семеде расплылись в сияющей улыбке, когда собачки, медвежата и куклы легли перед ними в кучку на полу. Но их совершенно не трогали игрушки из моржовых зубов, хотя они и были больше. Детям они обещали богатые подарки, и Гогол отправился на судно за деревянным ящиком с чаем, сахаром и печеньем. Нам объявили, что Семеде останется в моем доме, охранять камни и следить за тем, чтобы кто-нибудь из детей не передумал и не забрал свои игрушки обратно. Такие слова было неприятно слышать, поскольку можно подумать, что кто-то в состоянии отобрать свой подарок.
Однако, как потом оказалось, Гоголу тоже следовало бы кого-нибудь оставить, чтобы следить за Семеде. Когда он вернулся со своими подарками, между ними опять разгорелся спор. Дело в том, что Семеде решил подшутить над напарником и спрятал несколько фигурок в голенище своих камиков. Но тут выяснилось, что Гогол легко считает предметы, даже если их много. И перед тем как уйти, он пересчитал все фигурки; а теперь, обнаружив пропажу, потребовал их возвращения. Никогда раньше мы не видели, что белые могут быть такими злыми. Они кричали друг на друга, но Гогол все же знал больше умных слов, так как Семеде, очевидно, застеснялся и вынул фигурки, которые он спрятал, чтобы подшутить. После этого они опять стали друзьями.
И все же Гогол остался явно недоволен; его любовь к игрушкам была такой безграничной, что ее нельзя было удовлетворить. Он просил всех отправиться по домам и перерыть свалки, чтобы найти выброшенные игрушки, хотя бы и старые. Охотники, конечно, ответили, что они не собаки и поэтому никогда не подумают копаться в отбросах. То, что однажды выброшено, как негодное, нельзя подбирать, если не хочешь потерять достоинство и честь. Тогда Гогол предложил заставить женщин перекопать свалки. Но и это решительно отклонили: никто не хочет иметь собаку в качестве жены, ответили ему.
Кавдлунаки не стыдились рыться в отбросах. Они заявили, что придут на следующий день, и выставили себя на посмешище, попросив, чтобы никто ничего не уносил со свалок. Дождавшись пока на корабле заснут, они вернулись туда со своим ящиком, наполненным золотыми игрушками, доказав тем самым, что сохранили детскую привязанность к куклам [14].
На следующее утро оба вернулись и принесли с собой крепкие топоры и другой инструмент, чтобы вскопать промерзшие свалки перед чумами. На их лицах не видно было стыда, когда кто-либо подходил, чтобы посмотреть, что они делают. Время от времени слышались радостные возгласы: это случалось, когда они находили выброшенную игрушку. Они не стеснялись даже того, что дети видели, как взрослые прячут в ящик эти никчемные камни. Но стоило кому-либо с корабля сойти на берег и приблизиться к чумам, как Гогол и Семеде засыпали свалку снегом и делали вид, что заняты другим делом. Это говорило о том, что у них все же достаточно здравого смысла, чтобы стесняться своих. Но как только они оставались одни, так опять начинали откапывать замерзшие отбросы, занимаясь этим делом до тех пор, пока в один из дней не разыгралась сильная вьюга, которая все похоронила под глубоким снегом. Им пришлось приостановить свои поиски на много дней.
Люди обрадовались, что прекратилось это позорное дело. Всем уже надоели их споры, да и не хотелось, чтобы дети видели, как белые, вполне взрослые мужчины, ведут себя точно звери. Такая возня настолько не нравилась некоторым из наших женщин, что они пожаловались другим кавдлунакам. Это были те женщины, которые посещали трех искусных ловцов, живших в передней части корабля. Они всегда поступали не так неразумно, как остальные, и поэтому женщины решили попросить их научить Гогола и Семеде хорошо себя вести. Ведь они позорили всех белых, копаясь в мерзлых отбросах, как собаки и песцы. Но у женщин не хватало точных слов, которые разъяснили бы их друзьям, что представляет собой водяной пламень, возбудивший жадность Гогола и Семеде.
Обычно наши женщины не желали носить ожерелья из желтых камней, несмотря на их привлекательный блеск, так как бусы из моржового зуба всегда считались более ценными. Ведь для того чтобы поймать моржа, надо обладать ловкостью и преодолеть опасность, а собирать камешки в реке может как женщина, так и ребенок. Муж одной из женщин был слишком юн и не наловил еще столько моржей, чтобы обеспечить свою жену белыми бусинами. Поэтому она довольствовалась ожерельем из желтых камней, и на этот раз она взяла его с собой, чтобы объяснить тем трем, о чем шла речь. Когда ловцы увидели небольшие желтые камешки, они стали вести себя также по-детски, как и другие: забыв о своей обычной любви к женщинам, они вцепились в желтые камни, и между ними начался великий спор. Женщинам они заявили, что хотели бы получить еще такие ожерелья, и вместо того, чтобы провести время с подругами, как те ожидали и как обычно поступают мужчины, белые пожелали пойти к ним домой и поискать желтые бусины.
Тогда им рассказали, что Гогол и Семеде уже завладели всеми дурацкими камнями, которые были в чумах, а теперь опозорили себя тем, что копаются в замерзших отбросах в поисках негодных игрушек. И на этот раз можно было заметить, что желтые камни способны возбудить злобу и вызвать споры среди кавдлунаков. Глаза ловцов стали большими и в них появилась алчность, когда они побежали наверх, чтобы рассказать остальным о бусинах и игрушках. Все глазели друг на друга и шептали одно и то же слово: <Золото! Золото!>
Безрассудство овладело ими при мысли о водяном пламени. Великий гнев вселился в них: лица стали красными, а голоса громкими. Они все показывали на чумы, где Гогол и Семеде снова принялись за свою собачью работу - перерывать свалки. Вдруг им взбрело в голову, что надо бежать к чумам, как будто за ними гнался могучий дух. Даже Кок, этот жирный человек, который ведал всей пищей на корабле и которого никто и никогда не видел на льду, бежал, как и все остальные. Сперва мы подумали, что водяной пламень вселил в них жажду убийства и между белыми начнется драка, но они утолили свою злобу словами, правда, очень громкими.
Когда их выкрики затихли, а слова Гогола как будто утихомирили всех, Семеде объявил людям, чего хотят кавдлунаки: сейчас же надо повести их к той речке, где находят водяной пламень; они очень хорошо знают, что все еще покрыто льдом, но желают уже сейчас сделать приготовления, чтобы затем использовать лето для поисков желтых камней.
Мы немного посоветовались между собой об этих словах Семеде и, наконец, решили, чтобы я ему ответил. Я сказал, что кавдлунаки потеряют наше уважение, если они вместо того, чтобы охотиться, станут заниматься поисками каких-то безделушек для игры. Но если они действительно желают добыть много желтых камней, то мы велим своим женщинам и детям провести там некоторое время и найти для них то, что они желают. Я обещал им, что для них постараются найти самые крупные куски, из которых легче всего вырезать кукол и зверей. Семеде ответил, что одних моих слов недостаточно, чтобы обрадовать команду. Они сами хотят побывать на месте, причем сейчас же и все вместе.
Теперь стало ясно, что желтый блестящий камень не только обладает силой, способной злить кавдлунаков, но и вселяет в них страх. Никто из них не желал больше оставаться один. Все требовали, чтобы они постоянно находились вместе. Я предложил, чтобы один или двое, или даже трое отправились к леднику и утолили свое любопытство, но Семеде сказал, что это не совпадает с их желанием. Они пойдут все вместе или пусть уж никто не идет. Водяной пламень вселил подозрение и беспокойство в их умы.
В конце концов их желание стало столь сильным, что мой язык не мог ответить отказом. Мы запрягли собак в сани и направились к леднику. Здесь им показали то место, где будет протекать речка, когда растает лед. Осталась всего лишь одна смена луны до этого времени. Мы объяснили также, что блестящие камни следует искать в глине или в гравии. Еще мы сказали, что лучше всего водяной пламень можно обнаружить, если набрать в руки гальку и бросить в воду; тогда-то желтые камни заблестят. От этого они получили свое название. Если же им не хватит желтого камня, то можно раздобыть большее количество, перекопав глину; под слоем гальки лежат камни. Водяной пламень всегда старается спрятаться поглубже - вероятно, он стыдится своей никчемности.
Но напрасны были наши старания, мы так и не смогли объяснить кавдлунакам, что зима - неподходящее время для поисков желтого камня: земля промерзла и скрыта подо льдом и снегом. Гогол отказался ждать, пока луна появится и вновь исчезнет. Когда великий спор улегся, люди с корабля решили, что они опять будут слушаться Гогола и позволят ему думать за них. Однако иногда казалось, что они с неохотой выполняют его приказания. Гогол решил, что надо разрыть мягкий снег, а когда дальше копать станет невозможно, то надо зажечь костер, чтобы земля оттаяла. Тогда-то они смогут найти <золото>. Кое-кто возражал, но затем все решили вернуться на судно - никто из них более не решался оставаться один, - чтобы принести с собой инструменты, пищу, спальные мешки и дерево.
На следующий день всем жителям стойбища пришлось немало поработать, чтобы помочь взрослым мужчинам утолить свою жажду: добыть водяной пламень. У корабля свалили множество деревянных ящиков и инструментов; все валялось на льду. Нам велели все это перевезти на наших санях к леднику. Как только перебрались туда, белые начали разгребать снег, а уж затем произошло совсем невероятное: все замечательное дерево, из которого сделаны ящики, было сожжено. И Доктор, который умел прогонять болезнь, и человек, который до сих пор проводил свое время, собирая цветы, и жирный Кок - все как один были охвачены желанием жечь дерево. И они сидели с застывшими глазами, наблюдая, как тает лед. И вышло так, что они перестали быть нашими друзьями; они отказывались выслушать нас, когда мы выражали печаль по поводу того, что сгорает такая масса дерева. Ведь именно его нам больше всего не хватало. Мы предлагали хорошо заплатить за дерево шкурами и мясом; дерево считалось у нас самым ценным материалом. Казалось, что белые потеряли способность слышать. Они продолжали сжигать дерево, не выказывая стыда, не оправдываясь даже тем, что это необходимо. Когда день прошел, выяснилось, что земля оттаяла всего на один палец, но все же кавдлунаки нашли желтые камни, и теперь совершенно потеряли рассудок; они кричали и радовались, будто бы поймали нарвала или обнаружили, что камни можно превратить в вареное мясо.
Так продолжалось несколько дней, пока не исчезло все дерево. Мужчины, словно что-то подозревая, следили друг за другом. Они не хотели допустить, чтобы кто-нибудь имел больше <золота>, чем остальные. Однако камни, которых они так добивались, не принесли им счастья. Чем больше они их получали, тем сильнее становился их страх и склонность к спорам. После первой большой радости они выразили сожаление, что желтые камни не такие уж большие. Они не понимали, что надо копать глубже, чтобы найти такие камни, какие Маярк и я употребляли для вырезания детских кукол.
В конце концов потух последний костер; они сожгли все дерево, имевшееся на судне. И вот ко мне подошел Семеде и обратился с просьбой, которая возмутила всех нас и привела к ужасному событию, которое никогда не будет забыто, пока люди не потеряют дар речи. Кавдлунаки пожелали, чтобы мы отдали им все наше сало и весь китовый жир, запасенный с прошлогоднего улова. Они намеревались сжечь все это и таким образом получить возможность продолжать свое смехотворное копание в земле. Они совершенно не понимали, что мы припасли сало и жир для наших светильников, а также для пищи.
Я старался не показывать им своего гнева, когда ответил Семеде, что его просьбу выполнить невозможно. Если употребить сало гордого моржа на подобное ребячество, то не исключено, что наступят печальные последствия для всех нас, сказал я ему. Нарвалы тоже могут обидеться, если мы употребим их добрый жир на то, чтобы отогревать заледеневшую землю. Такой жир дает самое ясное пламя и способен быстрее всего нагреть воду, поэтому люди всегда дружелюбно относились к нарвалам, заметил я. Мы всегда оказывали им большое уважение и чествовали их души после хорошего улова. Если бы мы теперь надругались над ними, злоупотребляя их жиром, они могли бы покинуть эти места и больше мы их никогда не увидели бы. Мне казалось, что после всего сказанного недостойно говорить еще и о нашей потребности в сале для еды, для светильников и для кормления собак.
Когда я кончил, на лице Семеде отразился великий гнев. Гогол обратился к нему, и Семеде потом сказал, что мы ведь можем отправиться на лов и набить других моржей и нарвалов. И он снова повторил их просьбу. Семеде, по всей вероятности, не знал, что время лова моржей и нарвалов наступит еще не скоро. К просьбе белых, неприличной для взрослых, люди отнеслись как к обиде. Поэтому мы повернулись к ним и к леднику спиной, собираясь вернуться в селение. Гогол и Семеде бросились вдогонку, а вскоре и другие кавдлунаки последовали за ними, так как они никогда не оставляли друг друга после того, как нашли желтые камни. Чтобы отделаться от них, мы дали им немного сала, которое захватили с собой на упряжках. Белые удовлетворились на время, ибо этого сала могло хватить на несколько костров, и пошли к леднику.
Когда мы вернулись в селение, то решили, что лучше всего покинуть Пилик и перебраться на север. Было бы самое разумное не оскорблять души морских животных, отдавая их жир для столь бессмысленного дела, да и, кроме того, мы больше не желали быть свидетелями раздоров. Поэтому надо покинуть белых - пусть они ищут блестящие камни, сколько им вздумается. Кроме того, мудрый Торнге напомнил, что теперь у нас имеются ножи, топоры и гарпунные наконечники, в чем мы до этого нуждались. У кавдлунаков больше не было ничего такого, на что нельзя смотреть без зависти и что нам хотелось бы приобрести.
Теперь мы все сожалеем, что сразу же не выполнили своего намерения, тогда не произошло бы жутких событий, и Аируна, моя маленькая дочь, осталась бы в живых.
Вечером все белые пришли в селение, чтобы говорить с нами. Они повторили свое требование отдать им сало и вначале были сильно разгневаны. Кок, этот жирный человек, который и раньше не отличался щедростью и дружелюбием, потрясал даже своим ружьем и выкрикивал слова так громко, что можно было подумать, будто он нам угрожает. Но Гогол приказал ему замолчать. Гогол был недоволен его плохим поведением. После этого Гогол, очевидно, произнес много добрых слов и все успокоились; на их злых лицах появились дружелюбные улыбки. И мы обрадовались, так как подумали, что Гогол, наконец, понял свое безрассудство и освободился от околдовавших его сил.
Семеде объявил: все очень довольны, что мы им показали желтые блестящие камни. Теперь они хотят выразить свое доброе расположение, пригласив нас всех на судно, принять подарки от Гогола. Там же они угостят нас вкусной едой и чаем.
Мы с удовольствием услышали это. Можно было полагать, что белым в конце концов наскучили их игрушки и они больше не намерены вести себя как дети. Аируна обрадовалась, когда ей сказали, что у нее больше не будут отбирать кукол. Поскольку ее камень был больше, чем у других, то многие из кавдлунаков пытались его отобрать, и она знала, что за своей игрушкой ей надо внимательно следить. Но я тоже, как и Маярк, сказал Семеде: мы никогда не допустим, чтобы кто-либо отобрал у наших детей их собственность, если они сами не согласятся ее отдать.
Мы весело улыбались, направляясь к кораблю; с нами пошли даже те старухи, которые рассказывали различные истории Семеде до того, как безумие охватило белых. Корабль так долго оставался без хозяев, что перед каждой дверью намело много снегу. Пришлось его разгребать, но вскоре мы вошли внутрь и зажгли огонь, который обогрел всех. Сейчас даже Кок ходил и улыбался, разливая нам чай. Доктор показал много странных вещей. Мы всегда знали, что сахар идет к чаю, но у Доктора оказалось кое-что в бутылочке, что он называл <лучше сахара!> Мы поняли так, что это жидкий сахар, и он много наливал его в наши чашки.

* * *
Конечно, мы не знали, как называют эту пахучую жидкость, нам сказали, что это <ром>. Он делал чай очень вкусным, гораздо вкуснее, чем когда бы то ни было. И <ром> действовал согревающе. Как только мы выпили несколько глотков, мы ощутили внутри тепло, а Кок все подливал и подливал нам чаю. Каждый мог пить, сколько хотел, даже больше белых. Они, как видно, не очень соскучились по чаю <с ромом>, не то что мы.
Задолго до того, как мы напились чаю, многие стали произносить слова, которых они и не думали говорить. Но вскоре мы почувствовали, что богатый событиями день сделал людей сонными. Правда, две пожилые женщины забыли о скромности, подобающей их полу, и начали громко петь. Однако никто их не пристыдил, просто посмеялись над их необычным поведением. Смеялись также над белыми и над многим другим.
Мы понимали, что наше настроение необычно, но оно казалось нам приятным. А когда сонливость брала верх над желанием поговорить, люди закрывали глаза и засыпали там, где сидели.
Нас разбудили дети. Прошла только небольшая часть ночи, и все ощущали тяжесть, поскольку мы не выспались. Каждому казалось, что у него тяжелая голова, и просыпаться было неприятно; однако дети выказывали нетерпение, а некоторые плакали. В доме, в котором мы находились, стало очень холодно, огонь погас и все кавдлунаки исчезли!
По дороге в стойбище мы поняли, что белые не отказались от своего безрассудства и от своей тяги к блестящим камням. Когда все гости уснули, они решили вернуться к леднику. Возвращаясь домой, мы видели там много костров. Нам казалось странным, что у кавдлунаков нашлось топливо.
Как только мы вернулись домой, все поняли, чем белые разводили костры. Аируна первая громко закричала. В нашем чуме все было перевернуто вверх дном. Кавдлунаки обыскали каждый уголок и забрали все игрушки маленькой девочки. В других чумах также все перевернули и у детей украли все, сделанное из водяного пламени. Но самым печальным было то, что они унесли весь наш жир и запас сала. Вот что сжигали белые на своих кострах.
Все мужчины сразу же собрались, чтобы обсудить случившееся. О тяжести в головах не помнили. Спокойно говорить никто не мог, и поэтому я сказал собравшимся, что, по моему мнению, не следует больше оставаться вблизи мужчин, настолько одержимых своими желаниями, что они способны отобрать у людей самое необходимое и даже красть у детей.
Некоторые считали самым достойным - убить всех белых, но старшие и более умные ответили, что все надо хорошо обдумать. Они в большей мере, чем мы, были умудрены опытом предков и высказали опасение, что стоит нам только убить белых, как их духи и власть водяного пламени перекинутся на людей, а это приведет к раздорам между нами. Мы послушались их совета и решили уехать из Пилика - этого благодатного места охоты, которое теперь испорчено из-за безумия кавдлунаков.
К счастью, никто не имел больших запасов мяса или чего-нибудь другого, что могло затруднить отъезд. Теперь ни у кого не осталось больше того, что можно разместить на одних санях, и мы считали это большим преимуществом. Все же перед тем, как покинуть Пилик, мы решили еще раз поговорить с белыми - может быть, удастся возвратить немного жиру; поскольку весна наступит еще нескоро, трудно чем-либо заменить жир, служивший горючим для светильников.
Поэтому все двинулись к леднику. Как только белые увидели нас, они пошли нам навстречу. По выражению их лиц было видно, что они стыдятся того, что сделали; вид у них был мрачный и даже злой. У некоторых из них - у тех, кто стоял поближе к маленьким кучкам блестящих камней, - были ружья. Стало ясно, что водяной пламень они разделили между собой и каждый охраняет свою часть. Возможно, они подумали, что мы охвачены той же жаждой обладания камнями и попытаемся отнять у них добытое, хотя мы были взрослыми мужчинами.
Я сказал им, не выражая своего гнева, что никто из нас не заинтересован в водяном пламени. Но нас ошеломило то, что белые взяли без спросу вещи, принадлежащие детям, - это мы осуждаем, хотя вещи сами по себе ничего не стоят. Наши дети плачут от огорчения, но мы всегда сможем найти для них другие блестящие камни.
Услышав это, кавдлунаки немного успокоились, и тогда я завел разговор о нашем жире для светильников. У нас нет никакой возможности добыть моржей и нарвалов до весны, когда появится открытая вода, сказал я. Поэтому нам необходим жир, и мы пришли потребовать, чтобы кавдлунаки вернули то, что принадлежит нам.
После этого Гогол и Семеде долго разговаривали между собой, и казалось, что у Гогола все же осталось немного здравого смысла. Мы не могли понять его слов, но он как будто желал, чтобы отдали часть жира. Я вновь начал говорить и сказал, что поскольку он готов пойти на уступки, то мы предлагаем, чтобы нам отдали половину жира, тогда мы сможем, бережно расходуя его, прожить без нужды, пока весенние тюлени не поднимутся на лед.
Вновь Гогол и Семеде долго между собой говорили, и затем кавдлунаки начали что-то говорить; но они говорили все вместе, и это свидетельствовало об отсутствии у них достоинства. Никто не знал, о чем они между собой порешили и можно ли избежать ссоры. Но случилось вдруг ужасное, что заставило всех позабыть о сказанных словах.
Маленькой Аируне надоело долго слушать разговоры. Она вышла из толпы взрослых, несколько девочек пошли с ней. Вдруг она вскрикнула и подбежала к одной из небольших кучек желтых камней. Девочка увидела там свою любимую куклу и ей захотелось получить ее обратно. Другие дети, которые, должно быть, также увидели свои игрушки, побежали за ней к камням.
Хотя Аируна была только ребенком, она имела право на свою куклу, но это повлекло за собой ужасные последствия, и много горя произошло от этого. Белые бросились каждый к своей кучке камней, и один из них, подбежав, схватил Аируну. Он вырвал куклу из ее рук и отбросил девочку далеко на лед. Там она осталась неподвижно лежать и больше никогда уже не встала. При падении Аируна сломала себе шею.
Сперва всех охватил такой ужас, что никто не мог двинуться с места. Кавдлунаки, как видно, не заметили, что произошло. Возможно, это их и не интересовало. Они думали только о блестящих камнях и стали поспешно прятать их в одежду. Я не мог поверить своим глазам, и мое горе было так велико, что я застыл на месте. Но мой брат Агпалерк всегда принимал решения и действовал быстрее меня. Он вдруг забыл свой страх перед белыми, схватил гарпун и бросил его в воздух. Наконечник попал в середину груди человека, который убил мою дочь. Казалось, что гарпун проткнул его насквозь, и он упал замертво.
И тут случилось, что белые забыли о своих камнях. Они бросились за ружьями, и много убийств совершилось в тот день. Застрелили Маярка, моего старшего напарника по охоте, а двух мужчин и трех женщин ранили. У нас не было ружей, но мы все же успели убить двух белых, а остальные бросились бежать. У них было быстрое оружие, но они поняли, что мы превосходим их числом. Кавдлунаки схватили свои желтые камни и убежали по льду к кострам, и с тех пор их больше никогда не видели.
Мы завалили камнями убитых - Аируна была моим единственным ребенком, а Маярк - моим самым давним напарником. Просидев не двигаясь пять суток, чтобы почтить погибших, мы все уехали из Пилика и добрались до Питуравика, хотя с трудом путешествовали без сала. Кругом находились добрые люди, на которых мы могли положиться.
Наконец, настала весна, и лов оказался хорошим, вот почему мы мало думали о кавдлунаках, столь влюбленных в игрушки. Но позабыть случившееся нельзя было, и двое молодых парней решили во что бы то ни стало узнать, какова судьба белых. Оба были бедны, поскольку у них не осталось родителей и они не имели ни своих охотничьих принадлежностей, ни собак. Для того чтобы сделать сани, необходимо дерево и железо для полозьев, а ни того, ни другого у них не было. Поэтому они оставались без жен, так как не смогли бы добыть достаточно шкур и мяса для семьи. Юноши решили одолжить упряжку собак и вернуться в Пилик, чтобы посмотреть, все ли еще белые охвачены безрассудством, и попытаться, если это возможно, достать у них то, чего им не хватало. Их не было много дней, а вернувшись, они рассказали странные вещи, которые заставили людей задуматься и подивиться.
Парни доехали до самого Пилика и поспешили к судну, так как лед стал уже плохим и мог тронуться в любой день. Никаких признаков кавдлунаков не было видно. Вокруг судна намело огромные сугробы снегу; казалось, что все погрузилось в сон и пробудится только тогда, когда уйдет лед и по открытой воде судно сможет отплыть домой, в теплые страны. Около судна песцы оставили следы; следы виднелись на палубе, а это означало, что никто не приходил на корабль в течение многих суток.
Тогда парни решили приблизиться к белым у ледника, но поскольку они понимали, что тяга к золоту не покинула кавдлунаков, парни действовали весьма осторожно. Ведь никто не мог знать, встретят ли их Гогол, Семеде и остальные дружелюбно или начнут стрелять по ним. Раз уж белые остались у ледника, значит они все еще страдают своей странной привязанностью к блестящим камням.
Молодые люди взобрались на гору, чтобы спуститься к леднику с другой стороны и посмотреть сверху, что делается в лагере кавдлунаков. Путь был длинный и утомительный, так как начали уже буйствовать весенние метели, и в тот день дул очень сильный ветер. Им пришлось двигаться согнувшись, но все же они добрались до края скал, откуда можно заглянуть вниз, не обнаруживая себя. Парни тотчас увидели, что безрассудная работа белых продолжается. Свой лагерь они раскинули у речки, которая теперь свободно текла из-под ледника. Они все еще копали в поисках водяного пламени. Правда, большинство из них сидело возле палаток у костра, поскольку уже наступило время ужина и сна.
Наши парии решили оставаться наверху всю ночь и сойти в лагерь, когда рассветет. Они нашли место, хорошо защищенное от сильного ветра, который дул в сторону моря. Но долго они не проспали - их разбудил страшный гром, будто бы сотрясавший всю гору. Начали действовать мощные силы, и парни испугались. Грохочущий шум продолжался, но они все же подползли к краю скалы, чтобы посмотреть на ледник, откуда, как им казалось, и раздавался грохот. Они увидели, что вся передняя часть ледника пришла в движение и искала себе выхода к морю. Сплошной лед в заливе вынужден был поэтому отступать и ломался на куски, как тоненький ледок, образующийся в конце лета. Гром продолжался долгое время, и парни здорово перепугались; они полагали, что духи ледника обозлились и намерены показать свою силу.
Однако постепенно все утихло, и двое парней вновь выглянули из-за края скалы, чтобы разглядеть, что случилось с белыми. Никаких следов их лагеря не осталось. Ни один из них не пережил этой катастрофы. Огромные льдины, отколовшиеся от ледника, скатились вниз и плавали в заливе в виде ледяных гор, а все, что лежало на их пути, было раздавлено. Речка, которая обычно вскрывала блестящие камни и для людей, и для кавдлунаков, а также все, чем владели белые, было погребено под массами льда. Это ледник наказал белых за жадность к водяному пламени, которая толкнула их на убийство наших людей.
Парни все-таки сошли вниз убедиться, что там никого нет в живых. Они перебирались через нагромождения льдин, у которых были очень острые края - это говорило о том, что льдины упали совсем недавно и ветер не успел еще округлить их края.
Все белые исчезли, как исчез и старый лед. Когда двое парней покидали ледник, чтобы вернуться в Пилик и добраться до судна, они увидели, что перед ледником все потемнело: сильный ветер оттеснил в открытое море взломанный лед, и над черной водой плыли свинцовые облака. А когда парни поднялись выше и перед ними открылся вид на фиорд, увидели зрелище, весьма огорчившее их: корабль отнесло в море. Они надеялись, что теперь, когда все погибли, можно беспрепятственно воспользоваться сокровищами судна. Особенно они рассчитывали на огромное количество дерева и большие куски железа. Но случилось непредвиденное - лед ушел и увлек за собой судно; оно уже находилось очень далеко и казалось совсем маленьким.
Таким образом, исчезли все следы и Гогола, и Семеде, и всех остальных кавдлунаков. Они потеряли право на жизнь и понесли заслуженное наказание. Даже природа нашей страны не смогла примириться с тем, как повели себя белые. Кавдлунаки пришли сюда, но не пожелали жить по обычаям людей, а более всего они заслуживали смерти потому, что отбирали у детей игрушки и убили маленькую беззащитную девочку.
Их настигла кара, и люди были отомщены, но я никогда больше не стану говорить об этих событиях - они слишком ужасны, чтобы, рассказывая о них, коротать время в ожидании, пока сварится мясо. Но люди никогда об этом не смогут забыть.
Продолжение->