Продолжение->

Петер Фрейхен

ЗВЕРОБОИ ЗАЛИВА МЕЛВИЛЛА


Peter Freuchen
FANGSTMOND I MELVILLBUGTEN
Gyldendal, Kobenhavn, 1956
Перевод с датского: Р.Б. Коссого, А.Д. Михальчи

Фрейхен П. Зверобои залива Мелвилла. Пер. с датск. Р.Б. Коссого, А.Д. Михальчи. М.: Географгиз. 1961. - 232 с.

OCR и корректура: Готье Неимущий (Gautier Sans Avoir). saus@inbox.ru

Оригинальная метка подразделов внутри глав, обозначенная текстовым отступом, заменена на * * *.
Иллюстрации в книге (графика; художник Г.Е. Никольский), не представляющие ни информационной, ни художественной ценности, не приводятся.
В каталог Freuchen_Faces включен для ознакомления и фотопортрет погибшего спутника Р. Пири профессора Росса Марвина. Его упертое выражение лица позволяет полагать, что рассказанное ниже в книге П. Фрейхена может быть правдой.

АННОТАЦИЯ РЕДАКЦИИ
Это повесть о полярных эскимосах северо-западной Гренландии. В мировой литературе найдется немного книг, в которых бы с такой теплотой и симпатией описывалась жизнь гренландцев - небольшого, но мужественного и стойкого народа.
Автор книги, известный датский писатель и путешественник Петер Фрейхен, много лет прожил среди эскимосов, сроднился с ними, делил с ними горести и радости. Поэтому-то со страниц книги, как живые, встают образы ее героев - смелых, находчивых, добродушных, справедливых и бескорыстных.
Но не только о жизни эскимосов рассказывает здесь автор. Основа сюжета книги - история спасения пяти моряков шотландского китобойного судна, полная приключений, борьбы со стихией, драматических ситуаций. В ткань повествования органически вплетены прекрасно написанные новеллы, потрясающие своей правдивостью и тонким психологизмом. В них рассказывается о богатой событиями жизни эскимосов, европейских китобоев и рыбаков. Запоминаются по-своему красивые картины природы самой северной страны на Земле, почти целиком закованной в ледяной панцирь.
<Зверобои залива Мелвилла> - гимн мужественному гренландскому народу, живущему в суровых условиях Заполярья и всегда готовому помочь попавшим в беду.

ВМЕСТО ЭПИГРАФА
Тулимак, не успев даже ничего натянуть на себя, наклонился, чтобы вылезти из хижины и схватить гарпун или что-либо другое в надежде защитить себя и свою подругу, но было уже поздно. Меквусак, возможно, не так легко победил бы Тулимака, если бы тот оказался как следует вооруженным и готовым к бою. Теперь же Меквусак напал на голого человека, как только тот вылез из [снежной] хижины. Он не дал ему даже возможности подняться, со всей силой проткнул его гарпуном и пригвоздил к снегу.
- Ты хотя бы дал мне сперва надеть штаны, - проговорил Тулимак, - и тут же умер перед своей хижиной. Это были последние слова, произнесенные им, - сказал Меквусак, улыбаясь при этом воспоминании.
П. Фрейхен. <Зверобои залива Мелвилла>



ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 1. Люди на горизонте
Глава 2. Водяной пламень
Глава 3. Их было пятеро
Глава 4. Один на один с мертвецом
Глава 5. Жизнь за жизнь
Глава 6. Вперед, и к черту в пекло!
Глава 7. Чудеса моря
Глава 8. Нет конца пути
Глава 9. Домой
Л. Файнберг. Послесловие
Н. Крымова. Коротко об авторе
Примечания


Глава 1
ЛЮДИ НА ГОРИЗОНТЕ
Когда я сидел на вершине скалы и напряженно всматривался в море и льды, надеясь увидеть корабль, Наварана подошла ко мне. Я почувствовал ее приближение, хотя она носила мягкие кожаные камики [1] и шла почти бесшумно. Я был уверен, что это она; мне даже не нужно было оглядываться: я знал ее легкую уверенную походку.
Она села рядом и взглянула на меня со смущенной улыбкой. Наварана думала, что я переживаю обиду, и пришла утешить меня. Мягким голосом она спокойно объяснила, что я не должен принимать случившееся близко к сердцу. Скоро придет корабль, я получу мои несметные богатства и тогда Арнарврике нечем будет хвастаться. Старая карга поймет, что нечего хвалиться нарвалом, который подвернулся под гарпун ее мужа лишь по счастливой случайности. Наварана уверяла меня, что Ассаюка, мужа Арнарврики, никто никогда не считал большим охотником, и именно поэтому его болтливая жена подняла такой шум, когда ему, наконец, повезло и он вытащил на сушу нечто стоящее. И с какой стати, удивлялась Наварана, он вдруг отдал своего нарвала? Почему бы ему самому не устроить пиршество по случаю удачной охоты?
- Не стоит об этом думать, Пит?! - сказала моя жена. - Когда пища вкусна, люди едят и едят. Их желудки не спрашивают, откуда взялась пища. Они только переваривают ее. Скоро все забудут об этом случае!
Я уже не думал о происшедшем, но после слов Навараны мне стало ясно, что она страдает и пришла помочь мне забыть о случившемся и привести меня в хорошее настроение. А ведь позор ложился и на нее. О милая, маленькая Наварана, ее преданность не знала границ!
Я ничего не ответил, и она решила, что я все еще огорчаюсь. Она дотронулась до моего прекрасного призматического бинокля.
- Ты только посмотри на свой бинокль, - сказала она, - разве нужно что-нибудь еще, чтобы доказать твое величие? Кто в моей стране может сделать такой бинокль? Две черные трубы и маленькие стеклышки. Посмотришь - и самые далекие места кажутся совсем близкими!
Я поднес бинокль к глазам. Я не мог признаться, что высматриваю корабль. Приходилось притворяться, что меня интересует нечто другое.
Стоял прекрасный летний день, не чувствовалось ни малейшего ветерка, и каждый звук разносился далеко-далеко. Я не считал, что взглянуть туда, откуда до меня донесся звук, - ниже моего достоинства. Быть может, вынырнул морж набрать воздуха? Наварана не могла даже подозревать, что на самом деле я надеюсь увидеть очертания корабля и мой взор быстро скользит вдоль горизонта в поисках его. Но там, как и прежде, я ничего не обнаружил и со вздохом опустил бинокль.
Наварана вдруг вскочила и стала напряженно рассматривать остров Саундерса и льды к северу от него.
- Что ты увидела? - спросил я.
- Разве женщина может заметить что-нибудь достойное внимания в присутствии своего мужа? - сказала она скромно. Тем не менее она не сводила глаз с чего-то вдали.
Мне больше не хотелось выслушивать поучения, поэтому я молча протянул ей бинокль.
- Люди рождаются с глазами, чтобы видеть ими, - сказала она спокойно и села рядом со мной. Наварана показала рукой в том направлении, куда смотрела, и я снова поднес бинокль к глазам. Я ничего не мог заметить: только лед без конца и края! На самом горизонте - огромные льдины; все остальное пространство, насколько хватал глаз, покрыто паковым льдом [2]. Я всматривался до тех пор, пока не стали слезиться глаза.
Людям, которым не приходилось все полярное лето проводить в ожидании судна, не понять, как можно спутать корабль с айсбергом. Но время от времени это случается, и случается со всеми, кто остается на зимовку. Проходили недели. Я ждал. Сколько раз уж я видел корабль, и всегда он оказывался либо ледяной горой, либо облачком, либо просто моржом, который переваливался по льдине на своих ластах.
Бухта в Туле не замерзает все лето, но вход в нее закрыт льдами, поэтому попасть в фиорд невозможно. Льды тянутся и к северу до пролива Смита, и к югу до моря Баффина. Совершая далекие охотничьи походы, нам не раз приходилось проникать во внутреннюю часть Вулстенхолмского фиорда. И все жители поселка на лето переселялись поближе к фиорду, в Угдли, где всегда много нарвалов и можно жить в чумах.
Наварана очень гордилась нашим жилищем. По древнему обычаю полярных эскимосов постройка каменных домов считалась мужским делом, хотя женщины часто помогали, а забота о летнем жилье эскимосов - чуме - полностью возлагалась на женщин. И женщины сами решали, какой величины будет жилище. Правда, муж иногда заставляет жену сделать чум меньше, чем ей хочется. Это случается лишь когда охотника постигнет неудача в весеннем лове тюленей и шкур на больший не хватает. В нашем фиорде таких случаев не бывало. Тюленей мы всегда добывали с избытком. Если один из чумов все же оказывался меньше, то это происходило потому, что его хозяйка либо слишком ленива и ей не хочется шить большой чум, либо у нее много детей, за которыми надо присматривать, и нет времени на такую трудоемкую работу. Увеличить чум довольно сложно, да и шкур нужно много, потому что подшивают их всегда к нижнему, самому широкому краю. Но если женщина уважает себя и печется о чести мужа, она сделает все, что в ее силах, если только ей удастся достать для большого чума подходящие стойки. Особенно трудно раздобыть длинные стойки для середины.
Эти стойки - гордость эскимосов, их передают из поколения в поколение, причем они переходят от матери к дочери, а не от отца к сыну. Наварана гордилась тем, что во всем роду самые длинные стойки имела она.
В начале лета множество нарвалов приходит к берегам Вулстенхолмского фиорда. Там много палтуса, о чем мы узнали, обнаружив эту рыбу в желудках нарвалов. Нарвалы - удивительные животные, они похожи на дельфинов, но далеко не так проворны. Подобно моржам, тюленям и большим китам, они, поднявшись к поверхности залива, некоторое время лежат на воде, чтобы сделать несколько вдохов. А дельфины, едва всплыв, с силой выдыхают воздух из легких и сразу же набирают свежего. Поэтому они показываются на поверхности не больше чем на секунду. Полярным эскимосам на тяжелых каяках удается убить дельфина, если только он выныривает прямо под гарпун охотника. Преследовать дельфина нет никакой возможности. Это делают лишь южнее, например в заливе Диско, где у охотников легкие каяки и тонкие гарпуны с копьеметалкой. У полярного эскимоса - только его рука и нет никакой копьеметалки, чтобы <удлинить> руку, да и гарпун его очень тяжел.
Нарвала ловить легче, он менее подвижен, и при охоте на него всегда много добычи. Его кожа - маттак, как ее называют эскимосы, - самое лучшее лакомство, какое только можно представить. Маттак вырезают большими кусками - сверкающими и заманчивыми. Подкожный слой жира имеет вкус густого свежего молока, а внутренний слой - молодых лесных орехов. Промежуточный жесткий слой приходится глотать не разжевывая; однако, говорят, что он восстанавливает силы лучше, чем любая другая еда. Позднее я узнал от ученых, что маттак богат многими витаминами и что он - лучшее противоцинготное средство, известное в арктических районах. Маттак напоминает вкус молодой, свежей зелени; это самое вкусное из всего, что есть в Гренландии. Этого не станет отрицать тот, кто сидел вместе с эскимосами вокруг только что пойманного нарвала и ел предложенный ему кусок маттака, вырезанный еще до окончательной разделки туши.
Палтусов, попадавшихся в желудках нарвалов, мы варили. Они напоминали по вкусу хорошую рыбу в пикантном соусе. Палтус - довольно редкая пища, и мы наслаждались ею молча, желая этим показать наше уважение к нарвалу, доставившему нам такое прекрасное угощение.
Дело в том, что вблизи Туле рыба почти не встречалась. Однако раз или два в лето кто-нибудь из старых женщин вылавливал несколько морских ершей. Конечно, никому из уважающих себя охотников не пришла бы в голову мысль заниматься ловлей этой глупой рыбы, которая сама насаживалась на крючок!
Мы великолепно провели лето в Туле и Угдли. Это было давно, в 1911 году. Мы упорно надеялись на появление судна, хотя прекрасно знали, что оно не сможет подойти к берегу, пока перед мысом Атолл громоздится паковый лед. В самом фиорде вода не замерзала, так как от глетчеров [3] отделялись и падали в море тысячи ледяных глыб и, кроме того, сюда же впадало множество речушек, несущих талую воду со снежных полей и с небольших ледников, расположенных выше по фиорду; вся эта вода размывала лед вдоль берега.
Я думаю, что это лето было самым счастливым в жизни Навараны. В Гренландии ее признали моей женой. Она распоряжалась всем, что я имел, а в глазах эскимосов я был обладателем несметных сокровищ. А когда придет долгожданный корабль, мы станем еще богаче. Поэтому все эскимосы понимали, что с Навараной стоит поддерживать хорошие отношения.
Однако ее безоблачное счастье омрачала одна туча: ее муж не был таким умелым охотником, как большинство мужчин стойбища. Мне еще ни разу не выпала удача самому поразить гарпуном нарвала, и, следовательно, я не мог на пиршестве предложить своим гостям лакомую хвостовую часть. Именно эту часть туши приберегали для большого пиршества: она считалась самым лучшим угощением.
Я знал, что Наварана тяготится этим. Она ни в чем не желала уступать своим подругам. Ей тоже хотелось, пригласив всех на пиршество, сидеть и говорить, что она сгорает от стыда, предлагая гостям такую ничтожную пищу.
- Ах, у нас в доме нет ничего достойного таких тонких ценителей! - Это говорилось всегда, когда хозяйка подавала самые лучшие блюда. - Мой жалкий муж не знает, как надо ловить вкусного зверя. Только благодаря счастливой случайности ему удалось убить этого нарвала, и он сохранил этот ничтожный хвост в надежде, что сумеет найти кого-нибудь, кто разделил бы с ним трапезу. Но мясо подпортилось, как всегда у нас бывает; когда его прятали, то как следует не заложили камнями. Я прекрасно знаю, что вы откажетесь от такой пищи. Единственное мое утешение, что найдутся другие дома, где вы сможете утолить голод, покинув нас!
Эскимосской женщине доставляет огромное удовольствие играть эту роль, умаляя свои достоинства: чем вкуснее и редкостнее пища, которой она угощает, тем старательней хозяйка подчеркивает свое ничтожество. Аппетит гостей и их возражения против извинений хозяйки дома увеличивают славу ее мужа. Такое пиршество долгое время служит темой для разговоров в стойбище. В мире, наверное, немного таких уголков, где аппетит гостей и их похвалы вкусным угощениям помнят и обсуждают так долго, как в Гренландии.
Наварана ждала такого события. Правда, она всегда могла пригласить на чашку чаю с сахаром и даже пустить по кругу кисет с табаком - в Гренландии это все редкость и очень ценится. Конечно, такое угощение приносило ей почет, но что может сравниться с хвостовой частью нарвала, добытой ее мужем, первым вонзившим гарпун в зверя, и поданной на стол для гостей? Мы довольно часто приглашали друзей на настоящий датский обед со многими яствами, полученными из Дании, и угощали их такими деликатесами, которых они в жизни не видали. Они с чувством благодарили и ели чудовищно много, на все лады восхваляя угощение. Они поглощали столько, что ни в какой другой стране света не съели бы и трети поданного. Однако вечер всегда кончался одним и тем же: гости подходили и спрашивали, нельзя ли сварить мяса, так как они голодны и с удовольствием съели бы что-нибудь существенное, <что не так быстро улетучивается>.
В тот самый день, когда Наварана пришла на скалу утешать меня, я хотел доставить ей удовольствие, чтобы она как хозяйка могла подать хвостовую часть нарвала своей матери, которая приехала погостить в Туле. В ее честь пригласили гостей, и мне удалось достать хвост нарвала, который уже слегка протух и поэтому должен всем понравиться. Жир приобрел желтовато-зеленый оттенок, а это означало, что на вкус он будет таким острым, как положено. Мой друг Ассаюк поймал нарвала в прошлом году, и я купил хвост, заплатив табаком двойную цену. Я заранее радовался триумфу Навараны, но все кончилось сплошным позором.
Когда гости собрались, Наварана повела себя согласно всем обычаям и спросила меня, не можем ли мы предложить гостям поесть и нет ли у меня чего-нибудь, чтобы утолить их голод. Я уверял ее, что совсем не подумал об этом и если у меня есть что-нибудь, то это нечто мало съедобное. Затем я медленно и нерешительно вышел. Гости сидели в молчаливом ожидании и следили, не допустим ли мы отклонения от принятой церемонии. Когда я стал втаскивать в чум большой кусок мяса, несколько молодых мужчин тотчас же вскочили помочь мне. Им пришлось нести небольшой кусок, но они стонали, словно поднимали огромную тяжесть, и жаловались, что им трудно, тем самым подчеркивая перед собравшимися значительность моего дара и мое желание угодить гостям.
Ассаюк находился среди приглашенных, но он знал, как себя вести, и словом не обмолвился, что именно он поймал этого нарвала. Но, к несчастью, с ним была его жена, а та не могла удержаться и намекнула, откуда взялась такая добыча. Когда она увидела, как все вкусно, то воскликнула:
- Можно гордиться, Пит?, что жалкий кусок нарвала, которого мой незадачливый муж вытащил на сушу, пригодился на этом пиршестве!
Для Навараны все было испорчено. Конечно, среди гостей не было ни одного, кто бы не знал, что я еще ни разу не поймал нарвала, но я нигде не встречал гостей более тактичных, чем полярные эскимосы. Они готовы были ничего не замечать, чтобы не унизить меня, хотя прекрасно знали, что я угощаю их добычей другого мужчины - поступок, достойный наибольшего презрения в их среде. Но Арнарврик не смогла промолчать. Она была слишком горда или просто завидовала молодости Навараны. Бедная Наварана, у нее не осталось и тени воодушевления, когда она приглашала гостей кушать не стесняясь. В довершение всего у нас не оказалось ни кофе, ни чая, чтобы предложить гостям. Все наши запасы пришли к концу, а судна все не было. По мнению Навараны, торжество провалилось.
Когда гости разошлись, я вышел из чума. Был прекрасный вечер. Солнце висело над горизонтом - в это время года оно не заходит и ночью. Воздух был легким и прозрачным, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка - настоящее арктическое лето в его непередаваемой прелести. Я не мог заснуть и решил поохотиться на зайцев или белых куропаток, вернее я сделал вид, что иду на охоту: мне просто хотелось уйти на скалы. Я захватил бинокль и пошел.
Наварана последовала за мной, и вот теперь мы сидели рядом и смотрели на море. Льды, льды, повсюду льды! Судну не пробиться сквозь них; сильный северный ветер нагнал к нам паковый лед. Моржи в этом году рано пришли к острову Саундерса. Когда лед лежит еще прочно, моржи направляются на север от острова Хольма к мысу Йорк через открытый проход, который всегда пересекает залив Мелвилла, - <Морская пасть>, как его называют эскимосы. Моржам легко плыть по этому проходу через широкий залив, но по дороге они не встречают моллюсков. Трудно сказать, в чем дело: то ли для моллюсков здесь слишком глубоко, то ли громадные айсберги, задевая дно, вытесняют моллюсков - излюбленную пищу моржей.
В желудках моржей, которых добывают в нашей части Гренландии, всегда находят тюленье мясо. На протяжении всего пути на север им ничего другого не попадается. Поэтому моржи надолго задерживаются у острова Саундерса полакомиться великолепными моллюсками, которых здесь вдоволь. Поздней весной и в начале лета в этих местах всегда очень много моржей. Ловить их легко, так как в своих повадках они точны, как часовой механизм. Под водой они находятся семь минут, затем выныривают подышать и лежат на поверхности, пока не сделают пять вдохов; потом опять погружаются. Через семь минут они снова на поверхности; не так уж трудно рассчитать, где они покажутся, и подойти на каяке к тому месту.
Иногда бывает, что моржи заплывают в неглубокие воды, и тогда можно изучить их жизнь более подробно. Наблюдая за ними, я понял, почему в их желудках никогда не находят остатков раковин моллюсков, которыми они питаются. От путешественников и ученых мне приходилось слышать самые нелепые объяснения этого загадочного явления. Многие считают, что моржи раздавливают раковины языком и выплевывают створки. Эта странная теория не выдерживает никакой критики. Я вырезал языки у сотен убитых моржей и убедился, что они не могут отделять тело моллюсков от раковины.
На самом деле раковины отделяются еще до того, как моллюски попадают в глотку моржа. Я узнал об этом, наблюдая за моржами на мелководье у острова Саундерса. Моржи извлекают мягкое тело моллюсков необыкновенно простым, но остроумным способом, описания которого я не встречал ни в одной книге о жизни моржей. Они ныряют на дно и <вспахивают> ил и песок своими длинными бивнями. Об этом можно догадаться по самим бивням, которые всегда сточены внизу с внешней стороны и никогда не стачиваются с внутренней. Затем морж захватывает разрыхленный грунт вместе с моллюсками своими мощными передними ластами, всплывает кверху и начинает растирать ракушки. Передние ласты обладают колоссальной силой, а их <ладони> шершавы, поэтому морж с легкостью раздавливает самые твердые раковины. После этого он, стоя вертикально, разжимает ласты. Песок, камушки и раковины быстро идут ко дну, а мягкое тело моллюска не тонет в соленой воде. Теперь морж может спокойно глотать вкусную добычу.
Мы имели обыкновение располагаться лагерем у острова Саундерса, когда с юга начинался ход моржей. Это прекрасный остров с низким и ровным берегом, над которым подымаются высокие крутые горы. На вершинах гнездятся полярные чайки. Я рискнул взобраться на скалы пострелять их один-единственный раз в жизни. Эти птицы прилетают первыми ранней весной, задолго до того, как лед начинает трескаться. Я взобрался на гору вместе с друзьями, но внезапно налетел снежный буран, и мне пришлось провести и ночь и день на крошечной вершине скалы, такой маленькой, что нельзя было даже шевельнуть ногой. Тогда я поклялся, что если останусь в живых, то никогда больше сюда не пойду, - это было одно из немногих обещаний, которые мне удалось сдержать.
На других птиц охотиться легче. Они селятся ниже и не на вершинах, а на склонах гор. Там были кайры, морские попугаи [4] и другие птицы. Мы били их во множестве и употребляли не только в пищу: они тысячами шли на изготовление одежды. Это было давно, когда в Туле еще не было настоящего магазина и эскимосы не могли купить себе ни шерстяной, ни другой одежды, которую можно стирать и легче чинить. Птичья кожа шла на рубахи, и это велось из поколения в поколение. Старые женщины хорошо выжевывали весь жир из кожи и она становилась мягкой - ведь у старух зубы стерты до десен и они не могут прокусить кожу. Как только с юга прилетали гаги, мы сразу забывали о всех других птицах. Гаги самые вкусные птицы полярного района, их жирное мясо имеет своеобразный острый и терпкий вкус. Это вкус гренландской весны, времени, когда вместе с гагами приходят и моржи. Ничего нет удивительного, что остров Саундерса мы считали весенним раем.
А сейчас мы снова были в Туле и, сидя на вершине скалы, смотрели на остров Саундерса, отделенный от нас льдами.
Сколько раз я взбирался на эту скалу, с которой открывался вид на весь залив, надеясь увидеть корабль. Я был глубоко счастлив тем, что так сложилась моя жизнь. Наварана оказалась изумительной женой, наши соседи были почти идеальны. Я был молод, силен, здоров и жил жизнью, доступной немногим. Я жил на севере и севернее всех, и именно это давало мне полное удовлетворение и тешило мое тщеславие. И все-таки!..
Я постоянно ожидал корабль, ставший для меня символом чего-то иного, еще мною не осознанного. Я почти решился провести оставшуюся часть жизни здесь. Почему бы и нет? Место замечательное, и у меня не было желания, которого я бы не мог здесь удовлетворить. И все-таки!..
Может быть, я был так счастлив в этом далеком уголке Земли, на самом крайнем севере Гренландии, только потому, что жил здесь по собственной воле. Я прекрасно знал, что если захочу, то в любую минуту могу бросить все и уехать, - вероятно, именно поэтому мне и не хотелось уезжать. Наверное, все мы устроены так. Если бы меня сослали в Гренландию и заставили жить в Туле, все обстояло бы совершенно иначе; и даже если бы все было так, как теперь, мне бы казалось, что я живу в аду, - все из-за того, что я не могу отсюда выбраться.
Также происходит и с едой. Если бы мы съели весь свой запас европейских продуктов и нам пришлось бы перейти на пищу эскимосов, мы чувствовали бы себя мучениками. Но попробуйте оставить маленький запас - чашку муки, спичечную коробку чаю, четверть килограмма сахару - все совершенно меняется. Ты уже счастлив и делишь с эскимосами их пищу, прекрасно зная, что всегда можешь отведать того, что хочешь. Но когда остается лишь неприкосновенный запас, никогда до него не дотронешься. Так иногда бывает с людьми, которые умирают от голода - после их смерти всегда что-нибудь остается, - они не решаются съесть последнее, а потом уже слишком поздно!
Я не имел ни малейшего желания уехать, но страстно желал увидеть корабль. Приход судна с Большой Земли был когда-то (теперь все иначе) событием, которое трудно описать. Это огромная радость, непонятная другим. Но самым лучшим, хотя это кажется нелепым, был тот момент, когда корабль уходил обратно. Почта получена, и кончились суматошные дни, когда в поселке все вверх ногами. Да, мы всегда испытывали чувство облегчения, когда судно скрывалось за мысом Атолл, - теперь для нас наступали мир и покой на целый год. Гренландия принадлежала только нам, и чужие люди не беспокоили нас вопросами, добрыми советами и выпрашиванием того, что у нас есть.
Однако это чувство исчезало, когда возвращалось лето и появлялись первые полыньи; год прошел, и опять думаешь только о корабле.
Айсберги на горизонте появлялись и пропадали. У них были причудливые очертания и все они напоминали корабль. Я прекрасно знал, что это не корабль, что его и не может быть. И тем не менее!..
Каждый раз, когда я собирался вернуться в чум, показывался еще один причудливый айсберг, издали напоминавший корабль с поднятыми парусами. Бинокль мгновенно у глаз. Нет, не корабль! Ведь я так и знал. Но может я ошибся? И все же это корабль? Нет, не корабль!
Именно в такой день Наварана пришла ко мне на скалу. Я начисто забыл о гостях и о том унижении, которое ей пришлось пережить. Я оставался еще настолько датчанином, что, пригласив гостей и угощая их, не видел разницы между купленным мясом и мясом, которое я сам добыл; но моя милая Наварана воспринимала все совсем иначе. Для нее это был тяжелый удар, и она была явно убеждена, что я удалился сюда, чтобы пережить в одиночестве огорчение и позор - именно так поступали незадачливые охотники.
В Гренландии нет никуда негодных или просто плохих зверобоев. Все мужчины отличные охотники. Многие из них искуснейшие мастера своего дела - <большая рука>, как их называют в Туле. Считается, что тем, кому не удалось прийти с большой добычей, просто не повезло. Охотничье счастье им изменило. Их семьи и друзья сетуют по поводу невезения, но никогда не обвиняют охотника в неумелости. Правда, среди полярных эскимосов имелись исключения - двое или трое <толстокожих>, которым было безразлично, что над ними потешаются. О них сложилось общее мнение, что они ленивы и поэтому неспособны к охоте. Однако жили они ничуть не хуже, чем их друзья и соседи, хотя кормились чужой добычей. Ведь каждый человек, имеющий собак, член рода. И неужели его родные должны страдать оттого, что он плохой добытчик и не в состоянии обеспечить семью? У жен и детей таких людей всегда хватало еды, хотя, конечно, им никогда не доставались лучшие куски. Если плохой охотник хотел угостить гостей сердцем, языком или печенью, ему всегда приходилось угощать чужой добычей, и это унижало его жену.
Наварана прекрасно знала, что я могущественный человек, но как охотник я не оправдал ее надежд. Она одна среди своих сородичей понимала, что писать на клочке бумаги или читать книги - это тоже вполне мужское занятие. Другие этого понять не могли, они признавали только то, что было обычаем их рода с давних времен.
Не было женщины милее Навараны, но не было и столь же ревнивой к доброму имени и славе своего мужа. Она страдала, потому что мне пришлось смириться с дерзкими словами старой Арнарврик. И теперь, когда мы остались вдвоем и никто из эскимосов не слышал нас, ей хотелось высказать всю свою досаду.
- Ты ведь великий человек, Пит?! - сказала она мне. - Тебе не следовало уходить одному на эту скалу: ты показал всему роду, что чувствуешь стыд и негодование из-за слов какой-то жалкой женщины!
Мы долго молча сидели рядом - двое молодых людей, любящих друг друга.
Ни разные языки, ни разные расы не мешают любви, но невозможно до конца понять человека, получившего совершенно другое воспитание. Наварана была твердо убеждена, что я несчастлив, ибо как охотник я не мог сравниться с другими мужчинами рода. Мне совсем не хотелось огорчать ее еще больше, признавшись, что мне совершенно безразличны злобные слова какой-то старой карги и та ядовитая любезность, с которой она их произнесла. Если бы я сказал все это, то совершенно сбил бы Навараиу с толку и разрушил ее представления об устоях жизни. Для нее самое главное заключалось в том, чтобы мужчина, которого она любит, пользовался уважением в роду и заслуживал всеобщее восхищение и почет.
Было невозможно объяснить ей, что я поднялся сюда только затем, чтобы высматривать корабль, и никакой другой цели у меня сейчас нет. Узнав, что мои мысли обращены к моей родине, она бы решила, что я недоволен и жизнью в Туле, и ею самой. И хотя в эту летнюю ночь на вершине скалы мы сидели рядом, подыскивая нужные слова, оба наполненные желанием утешить друг друга, мы на самом деле были бесконечно далеки.
Между нами всегда существовала непроходимая пропасть. Наварана знала себе цену. Несмотря на свою молодость, она была искусна в шитье и непревзойденной мастерицей в выделке шкур и добыче пушнины. Прошлой зимой она сама поймала песцов гораздо больше, чем требовалось на ее одежды. Отчим и дед Навараны были уважаемыми людьми в роду, их мудрые слова считались почти законом. Я хорошо знал, что здесь основная цель - добывание пищи, и борьба за это никогда не прекращается, но все же полагал, что в мире существуют и другие, может быть, более важные цели, чем попадание гарпуном в нарвала, - цели, к которым и следует стремиться. А вот этого Наварана не смогла бы понять, что бы я ни говорил, что бы я ни делал.
Когда я рассказывал о Дании, где ей очень хотелось побывать, она всегда говорила, что счастлива за меня - ведь мне удалось ускользнуть из этой плоской и мертвой страны, в которой нет ни тюленей, ни моржей и где пищу нельзя добывать, а можно только пойти и купить в магазине. Страна, в которой женщина трудится и зимой и летом в одном и том же доме! Никаких перемен, никаких опасных и трудных путешествий, никаких переселений из зимнего каменного дома в веселый летний чум. Негде проявить свою ловкость, выносливость и мужество! Что может знать муж о своей жене, если у него никогда не было случая посмотреть, как она переносит снежный буран в открытом поле? Или как она шьет ему одежду и таскает его детей на спине?
Наварана при всем желании не представляла, как женщина может жить в Дании. Она могла понять, что пища произрастает на земле, что король думает за всех и поэтому пользуется наибольшим почетом. Но что будет, хотела бы она знать, если сам король не сможет обеспечить пищей все великое множество людей? Что он станет делать - сидеть и думать за всех? Но откуда ему взять опыт и умение, если он никогда не попадал в трудные и опасные положения?














































Мы многого не понимали друг в друге, потому что была разница в представлении о жизни, разница в восприятии явлений - разница, которая никогда не сотрется. Но мы забыли об этом в ту ночь на скале, как забывали и в другие времена. Полуночное солнце сияло над нами, и все как будто улыбалось двум людям, сидевшим в ожидании корабля.
- Пит?, ты добр к женщине в горести, ты опечален из-за нее, - сказала Наварана робко и смущенно. - Твоя мудрость велика, ты принес новые мысли в голову бедной женщины!
Мы опять помолчали. Я сидел и играл с биноклем, не сводя глаз с жены. Она пристально во что-то всматривалась, как бы пытаясь заглянуть далеко-далеко за ледяные просторы. Она смотрела за остров Саундерса, в направлении лежавших за линией горизонта островов Кэри.
Наварана еще словом не обмолвилась о том, что она обнаружила. Однако вскоре, как бы желая дать отдых глазам, она легла на мох и с удовлетворением вздохнула.
- Как хороша наша страна летом! - пробормотала она счастливо. - Долго-долго стоят такие дни - тихие и теплые, а солнце светит все время. Одна беда, что в такую погоду люди становятся ленивыми и забывают, зачем им даны глаза, - добавила она и опустила веки, как бы желая представить себе то, что она увидела.
Я почувствовал себя немного задетым и опять поднес бинокль к глазам. Я просмотрел весь горизонт, особенно остров Саундерса и пустынный паковый лед за ним. Но я ничего не обнаружил и снова протянул бинокль Наваране.
- Люди рождаются с глазами, чтобы видеть ими, - повторила она.
Я слегка отупел от бесконечного наблюдения изо дня в день. И, кроме того, я прекрасно знал, что в тот момент, когда корабль покажется, его нельзя не заметить и глупо напрягать зрение, чтобы увидеть то, чего здесь и не может быть. У Навараны глаза, казалось, совсем не уставали, она никогда не смотрела в бинокль. Она родилась с великолепно развитыми органами чувств и умела ими пользоваться. Я не сомневался, что сейчас она что-то увидела, но не хочет приписывать себе честь открытия. Ее муж уже испытал унижение, теперь ему представился случай возвыситься в глазах жителей стойбища и заслужить их восхищение. И она ничего не хотела сказать мне, чтобы не получилось, будто она увидела что-то раньше меня.
Я мог только поражаться ее самообладанию. Взяв бинокль, я стал смотреть; больше всего она желала, чтобы я непременно сам увидел.
- Там ничего нет, Наварана, - сказал я, наконец, со вздохом. - Удивительно, что ты там могла разглядеть?
- Чуть-чуть левее грязной ледяной горы, - прошептала она, - и чуть дальше!
Теперь она была крайне возбуждена. Я снова посмотрел в бинокль. Я предполагал, что там, на льду, может быть стадо моржей или большая стая птиц, но я решительно ничего не мог обнаружить. Я наводил бинокль, прочищал стекла - все напрасно.
Это было слишком для Навараны, больше она уже не могла сдерживаться:
- Люди! Инуит! - закричала она. - Люди с севера идут сюда в гости! Они приближаются. Большие люди! Вероятно, не будет лишним созвать всех и сказать, что можно ждать гостей. Ведь сейчас почти все лежат и спят после сытного обеда!
Уважение ко мне можно вернуть, сообразила моя дорогая Наварана, если окажется, что я один бодрствовал, когда все спали, и заметил людей, идущих с севера к нашему стойбищу. Ведь ясно, что никому и в голову не придет, будто у жалкой женщины глаза лучше, чем у мужчины, и именно она сделала это большое открытие.
Но я сам так ничего и не разглядел. Наваране пришлось объяснить мне более подробно:
- Смотри, там, перед Агпатом, ледяная гора чуть запачканная землей. Налево от нее, на льдине, белый снег, который сверкает на солнце. Совсем рядом два маленьких ропака [5], которые торчат, как два пальца. Ты видишь их? А перед ними, чуть правее... что-то движется. И краски там другие. Это не грязный снег, это чернее. Гораздо чернее. И все время движется. Это люди... Чужие люди, которые направляются к нам в гости. Скоро они обогнут Умивик!
В конце концов я их разглядел. То есть не их, конечно, а нечто, напоминающее крошечных муравьев на белом снегу. Однако стало ясно, что там не тюлени и не птицы, так как двигались они совсем иначе. Когда Наварана сказала, что это люди, я не сомневался в ее правоте, но сам я никогда бы их не обнаружил. Она увидела их невооруженным глазом задолго до того, как я разглядел в бинокль. Теперь, когда я, наконец, увидел эти точечки, Наварана решилась рассмотреть их получше. Она долго изучала людей в бинокль. Потом сказала:
- Весьма возможно, что там идут белые люди!
Тут я чуть не вышел из терпения:
- Да откуда ты это знаешь? - спросил я. - Они слишком далеко, и ты не можешь определить, что это за люди. Дай я посмотрю!
Для меня они по-прежнему оставались только черными точками на льду. Если бы они не двигались, их невозможно было бы заметить.
- Они идут совсем не так, как обычно ходят люди нашей страны, - спокойно ответила Наварана. - Но почему это должна знать твоя жена? Возьми бинокль и взгляни на них. Ты увидишь гораздо лучше, чем какая-то жалкая женщина!
Я не последовал ее совету. Мне вовсе не хотелось показывать свою полную несостоятельность. Но и позднее я так и не узнал, из чего она заключила, что по льду идут белые люди.
Пока мы спускались к чумам, я раздумывал, кто бы это мог быть. Может быть, что-нибудь случилось с нашим судном <Мыс Йорк>? Но я тотчас же отбросил эту мысль. Капитан Петер был одним из лучших в мире ледовых капитанов. Его судно никогда не затирали льды. Может быть, идут эскимосы с севера? Это было весьма вероятно, так как они тоже имели дело с нашим судном. И если уж <Мыс Йорк> застрял где-нибудь во льдах, то Петер мог послать эскимосов, чтобы известить нас и доставить почту.
Как только жители узнали, с какими новостями мы идем, все примчались к склону горы встретить нас. Наварана, естественно, приписала честь открытия мне. Я разволновался и громко кричал, а она сказала совсем спокойно:
- Там видны люди!
Но своим подругам она разъяснила, что ее муж прекрасно пользуется биноклем и лишь благодаря этому удалось обнаружить путешественников; теперь, они подошли так близко, что их можно увидеть невооруженным глазом; они держат курс прямо на Умивик и скоро скроются за выступом. Несомненно, они направляются на остров Саундерса, к месту нашей стоянки, которая расположена у моря, но отсюда не видна. Там они найдут все необходимое: мясо, гагачьи яйца и другие лакомства, например вяленых и протухших птиц.
Некоторое время мы обсуждали эту большую новость, почти такую же интересную, как появление корабля, а с точки зрения эскимосов, может быть, даже более приятную. Они получат известия от северных родичей, узнают об улове и тамошней обстановке. Всем очень хотелось встретить путников.
- Такое ощущение, словно рот соскучился и хочет съесть яйцо, - мимоходом заметил один из молодых. - При виде чужеземцев думаешь о складах, которые они там с радостью обнаружат!
- Агпат плохое место для слишком долгого хранения мяса, - сказал другой. - Часто зимний запас оставляется там на радость медведям. Очень может быть, что весной там спрятали слишком много мяса (Агпат - эскимосское название острова Саундерса).
- Может быть, чужестранцы не подумали о том, что каяки легко повредить во льдах, - сказал Авиангернак. - Собираясь в дальний поход на каяках, люди частенько забывают принадлежности для починки. И тогда они не смогут покинуть остров, пока к ним не подоспеет помощь.
Всем эскимосам очень хотелось отправиться на остров Саундерса, чтобы встретить путников. Но они знали, что окончательное решение могу принять только я один; и хотя никто из них не высказал прямо своего мнения, все были готовы немедленно ринуться на Агпат. У меня была единственная деревянная лодка [6], которую можно тащить по льду, когда он преграждает путь. Обшивка каяков легко рвется в паковом льду и поэтому они непригодны для такого путешествия. Но если я не захочу тронуться с места и откажусь одолжить эскимосам свою лодку, некоторые из них все равно попытаются пойти на каяках, а это весьма изнурительное и опасное предприятие. Во всяком случае вернутся они лишь через много дней, и если в это время придет судно, нам не хватит людей для разгрузки; с другой стороны, если я сам отправлюсь туда, то может случиться, что <Мыс Йорк> появится в мое отсутствие.
Любопытство во мне победило. Кроме того, я был почти уверен, что если судно войдет в фиорд, мы увидим его с острова Саундерса и я тотчас же могу повернуть обратно. Может быть, мне еще больше, чем эскимосам, хотелось увидеть этих людей: ведь если Наварана права и это белые, то я должен сам позаботиться о них.
Поэтому я сказал, что мы вернемся в Туле, возьмем мою лодку и, кроме нее, два каяка, чтобы поохотиться по дороге. Я произнес эти решающие слова с напускным безразличием, на какое только был способен, а эскимосы выслушали меня с подобающим бесстрастием.
- Очень возможно, что найдутся желающие поехать с Пит?, чтобы захватить несколько бивней моржа, которые мы зря там оставили, - сказал один из них.
- Весной там забыли кожаный мешок, когда уезжали с острова, - сказал Увдлуриак, мой тесть. - Было бы неплохо привезти его домой, если представится случай!
Каждый из них делал уклончивые намеки, но прямо никто не предлагал себя в попутчики, потому что, если просьба будет отклонена, это равносильно унижению, и такого человека засмеют. Чем больше эскимосу чего-либо хочется, тем спокойнее и безразличнее старается он выглядеть.
Я не хотел ронять себя в их глазах; я просто сказал, что, по моему мнению, лучше поспать перед возвращением в Туле. Разумеется, я знал, что никто и глаз не сомкнет, но мне хотелось спокойно подготовиться к предстоящему путешествию - переходу через горные вершины, через болота равнины - прямо к нашим домам. Если поторопиться, то можно управиться немногим больше, чем за полдня. И раз уж я высказал желание поспать, то теперь можно не стыдясь спокойно собираться - ведь я поступил согласно обычаю эскимосов - не проявил неразумной поспешности и сделал вид, что предстоящая встреча с людьми меня не особенно интересует.
Мы отправились в путь все вместе, оставив лишь нескольких старух присматривать за мясом, которое провяливалось на воздухе, и за собаками. Детишки убежали раньше. Я шел так, чтобы не только пожилые женщины, но и старый Меквусак поспевали бы за нами. Меквусак, дед моей жены, был мудр и пользовался большим уважением. Его ноги уже начали сдавать, но он не хотел признаться в этом. Ему так же, как и всем остальным, не терпелось узнать, что это за люди и есть ли там кто-нибудь вообще!
- Если окажется, что в Агпате никого нет, будет над чем посмеяться много зим подряд, - сказал Меквусак. Старик хотел заранее оградить свою внучку от насмешек, если выяснится, что мы ошиблись, когда прибежали с нашим потрясающим сообщением.
Продолжение->