Красноярское книжное издательство 1989 г.
Оцифровка и корректура: И.В.Капустин

Подвиг штурмана Альбанова

Владилен ТРОИЦКИЙ

Один за другим

Среда, 2 июля. В 10 часов утра на леднике показался Луняев, который ' опередил остальных, так как на этот раз он должен был ехать с нами на каяках. Вскоре показались и остальные трое. Архиреев помер. Хотели его тащить на берег, но так как в это время лед относило от берега и ходившие за ним сами рисковали остаться на льду, то поспешили назад, оставив Архиреева на том же месте. Да, в сущности, не все ли равно, где лежать покойнику?
Сейчас я беру с собой на каяки трех больных: Луняева, Шпаковского и Нильсена. У всех болят ноги. Опухоль похожа на цинготную. Хуже всех выглядит Нильсен, который даже с судна ушел уже больным. За ним следует Шпаковский, и лучше других Луняев. По берегу пойдут Максимов, Регальд, Губанов и Смиренников. Максимову я объяснил наш дальнейший путь и указал на карте: его я назначил старшим в береговой партии. Эта партия собирается до вечера еще остаться на мысе Ниль и уверяет, что догонит меня. Советую им не терять времени напрасно, идти скорее, но, впрочем, это их дело. Мы сейчас отправляемся к мысу Гранта (Южный мыс острова Земля Георга.), ждать не могу. Береговой партии оставляем винтовку-магазинку, 70 штук патронов и пять вареных гаг из имеющихся у нас десяти. Взяли они на всякий случай жестяное ведро и кружку. Погода, кажется, налаживается, и ветер перешел к N. Сейчас нас отделяет от чистой воды полоса мелкобитого льда, шириною сажен в 60. Этот лед сильно колышется, так как зыбь еще не улеглась, и нам предстоит еще нелегкая работа перетащить по нему наши каяки, не прорвав их.
Четверг, 3 июля. В двенадцатом часу дня, вчера, мы начали пробиваться по льдинам и между ними к воде. Прибой сильно препятствовал этому, но через час работы нам удалось спустить на воду каяки, и мы поплыли на наших славных "скорлупках" к мысу Гранта. До этого мыса было верст 25. Ветер был шквалистый, но вскоре мы поставили паруса и быстро побежали по волнам. На каяке Луняева связали две лыжные палки, из которых вышла отличная мачта, взамен сожженной. Холодный шквалистый ветер и зыбь делают плавание менее приятным, чем ранее. Брызги все время обдавали нас, и хотя мы закрылись кусками парусины, но сидели все время мокрые.
Холодно. Несмотря на хорошо работающие паруса, мы частенько беремся за весла, чтобы согреться.
Моржи и вчера не оставляли нас в покое: раза три они делали на нас нападения, к счастью, окончившиеся благополучно. Высунется из воды саженях в 50 от каяков и, громко фыркая, злобно и удивленно следит за нами. Но вот он ныряет, и мы видим в прозрачной воде, как он идет к каякам, повернувшись на бок. Я не сомневаюсь в его намерении ударить в каяк клыком. Моментально мы оставляем винтовку, опускаем в воду длинные весла вертикально и начинаем отмахиваться ими. Нам видно, как морж начинает бросаться под водой вправо и влево, словно желая их обойти, но в конце концов поворачивается и отходит опять на ту же дистанцию в 50-60 сажен. Только пуля заставляет его прекратить нападение, и он скрывается. Но вчера мы не особенно опасались этих нападений, так как все время почти шли около кромки берегового припая, покрывающего бухту Грея (На современных картах - залив Грея, вдающийся в юго-западный берег Земли Георга.). Видя, что морж боится наших весел, которые, может быть, принимает за шупальцы какого-то не виданного им существа, мы только заботились об одном, как бы не прозевать нападения. Нам даже хотелось, чтобы морж подошел на поверхности воды поближе: может быть, удалось бы убить его. С 60 же сажен с сильно качающегося на зыби каяка нам не удавалось в него попасть.
К 12 часам ночи мы пересекли бухту Грея и начали было уже огибать мыс Гранта. Внезапно из-за мыса подул сильный NO ветер, к которому на помощь пришло быстрое отливное течение и не успели мы опомниться, как наши каяки стало относить от берега. По-видимому, здесь, между мысом Гранта и островами Белл и Мабеля (На современных картах пишется - "о. Мейбл"), очень сильное течение. Зыбь сильно сбивала каяки, и нас поминутно обдавало водой. Позабыв о моржах, сбросили мы с себя парусину, в которую закутались, и давай работать веслами. Мыс, который еще так недавно был от нас недалеко, теперь оказался милях в четырех.
Только к пяти часам утра удалось нам подойти к береговому припаю, около мыса Гранта.
Дорогой нам посчастливилось убить 16 нырков, которых мы попробовали есть сырыми: ничего, есть можно, а если с солью, да сильно проголодавшись, так даже вкусно.
Сейчас мы сидим под высочайшим утесом, у которого справа и слева поднимаются ледники, а к морю спускается большая каменистая площадка.
Птиц на этом мысе не меньше, чем на мысе Ниль. Масса мелких нырков сидит даже внизу на больших камнях и с неумолкаемым щебетанием перелетает с места на место. Но гнезда их, по-видимому, устроены наверху, на скалах. Утесы здесь не так неприступны, и мне думается, что на многие из них можно бы забраться, поднявшись по леднику.
Береговой партии, конечно, нет, хотя мы плыли до мыса Гранта 17 часов и целый день уже сидим здесь и дожидаемся их. Но пока нас и не соблазняет особенно плавание: погода ветреная, идет снег и все закрыто мглой. Дорогой мы сильно промокли и за целый день не могли просушить свою одежду, а теперь уже не просушить. Утром Конрад с Нильсеном стали перегонять каяки ближе к месту нашей стоянки, и Нильсена так далеко отнесло течением, что двоим пришлось отправиться ловить его. Я смотрел в бинокль и видел, как Нильсен убрал весло,и с самым беспомощным видом смотрел на идущий к нему на выручку каяк. Нильсен сильно болен, иначе я ничем не могу,объяснить такое его поведение. Да и вообще он стал какой-то странный: походка нетвердая и все время сидит молча в стороне. На ужин мы сегодня сварили нырков и разделили одну гагу,
Пятница, 4 июля. Продолжаем сидеть на мысе Гранта и ожидать береговую партию. Погода отвратительная.
Сильный шквалистый ветер; холодно, а временами еще поднимается метель. Ночью прояснилось, и всю окружающую нас местность было хорошо видно.
Впереди на ONO, кажется совсем недалеко, виден за сплошным льдом скалистый остров. Это не иначе, как Белл. Пролив, отделяющий его от мыса Гранта, еще не взломан и нам нетрудно будет туда попасть, плывя вдоль кромки льда.
Дальше на горизонте виден другой скалистый остров, но уже больших размеров. Неужели этот остров Нортбрук, на котором и есть мыс Флора?
По карте это должен быть он, больше ничего подходящего в этом месте нет. До него должно быть еще около 25 миль, но на глаз кажется, что гораздо меньше. Здесь иногда бывает такой прозрачный воздух, и, в то же время, так резко выделяются на фоне ледников эти высокие черные скалы на мысах, что расстояние до них скрадывается почти вдвое.
Право, с мыса Гранта до этого острова Нортбрук кажется не более 10 или 12 миль. Припоминается мне, что Нансен один из мысов на Земле Франца-Иосифа назвал Замком потому, что он был похож на него. По моему мнению, это сходство с замком или каким-нибудь колоссальным собором характерно для большинства виденных мною мысов южного берега Земли Франца-Иосифа.
Такой мыс или остров я видел в глубине пролива, отделяющего восточную часть Земли Александры от западной, таков мыс Ниль, таков мыс Гранта, таковы н остров Белл и мыс Флора. Все зависит от того, какой стороны на них смотреть. В особенности на них с мыса Гранта пли еще южнее. Боковые склоны и Солсе низкие утесы, если они есть, скрыты ледником или снегом; сверху все неровности тоже обычно закрыты и сглажены, как крышей, ледником.
Обнаженная же часть глыса тогда не кажется уже бесформенной массой, а именно громадным замком или собором какой-то затейливой архитектуры, сплошь украшенным рядами колонн. Ряды базальтовых утесов издали кажутся очень правильными и сочти одинаковой высоты. На этих-то колоннах, между ними и за ними гнездятся тучи птиц.
Да, мы уже находимся в виду мыса Флора, этого известного "имения" Джексона. Приближается время, когда выяснится, правли я был, стремясь к этому мысу, или все наши лишения, потери и труды был напрасны.
Двадцать дет - срок большой. Может быть, за это время там и следа не осталось от построек Джексона.
Но что было делать иначе? Куда мне следовало идти?
На Шпицберген? Но я не мог туда идти, хотя бы потому, что в том направлении я видел с мыса Мэри Хармсуорт разреженный плавучий лед, а у нас на 10 человек было только 2 каяка. Делать большой обход?
Да выдержали бы его эти люда, на которых я сейчас с тревогой смотрю и из которых половины еще нет.
Надо видеть, во что превратилось и что осталось от нашего снаряжения. Эти двое оставшихся нарт, которые ломались на первой версте от судна, теперь, после трехмесячного пути по отчаянной дороге, состоят из обломков и щепок, перевязанных по всем направлениям проволокой или веревками.
От одежды остались лохмотья, грязные, пропитанные ворванью и полные паразитов; из запасов провизии осталось два фунта ржавой соли.
Нет, об Шпицбергене нам и думать не следовало, по крайней мере в этом году! Тогда, может быть, нам следовало пожить в самое хорошее и удобное для путешествия время года на одном из пройденных нами мысов, как на этом настаивали некоторые из мои спутников? Но какзя цель этого проживания, чего мы могли там ожидать?
Прихода тяжелой зимовки без возможности устроить хотя сколько-нибудь сносное помещение и без надежды пополнить наше снаряжение.
Это было бы равносильно самоубийству. Прожить зиму в хижине, сложенной из камней, без отопления, завешенной шкурой медведя вместо двери и шкурой моржа вместо крыши, могли такие здоровые и сильные люди как Нансен с Иогансеном, но не мои несчастные, больные спутники, которые не могут выдержать легкого, сравнительно, перехода в летнее время.
Нет, только один путь перед нами с того времени, как мы ступили на ледник Уорчестер, одна цель, к которой мы должны стремиться и торопиться во- что бы то ни стало, и эта цель -- мыс Флора. Пусть ке найдем мы "м построек, которые могли развалиться, но мы~! -;-дем развалины эти, восстановим их насколько можно, пополним наши запасы провизии, благо у нас еще осталось много патронов, и перезимуем там в лучших, чем где-либо, условиях.
За зиму мы исправим нарты п каяки, сделаем новые каяки, так как-у нас на каждом каяке по две обшивки, и тогда можно будет подумать или о Шпицбергене, или о Новой Земле.
К вечеру погода стала поправляться, и метель прекратилась. Конрад поехал на каяке пострелять нырков, а мы с Луняевым пошли на ледник посмотреть, не увидим ли нашей береговой партии. Ходили верст за 6, но, конечно, никого не встретили и никаких следов, кроме медведицы, не видели. Вернулись в 10 часов вечера и решили завтра, если позволит погода, отправиться далее на остров Белл. Ждать больше я не могу: Нильсен едва ходит, а Шпаковский немногим разве лучше его. Луняев хотя и жалуется на ноги, но у него не заметно той страшащей меня апатии, нет упадка сил и энергии, как у Нильсена и Шпаковского.
Что могло задержать пешеходцев? Разве они не отставали раньше - и на льду, и на леднике Уорчестер (На современных картах пишется - "ледник Вустер", на северо-западе острова Земля Александры. ), и на мысе Ниль, одним словом, везде, где могли? Разве они не высказывали желания остановиться и пожить где-нибудь подольше? Очень жаль, конечно, что они высказывали как бы только желание, а не решение, которое у них уже было, и тем ставили меня в затруднение и заставляли терять время.
За время нашего проживания на мысе Гранта я мог заметить, что здесь погода несколько иная, чем на юго-западном берегу Земли Александры. Там мы были защищены от господствующих, по-видимому, .N, NO и О ветров. Здесь же ничто нас не защищает от них, и для переходов приходится выбирать благоприятное время. Ветры все время холодные, шквальные и со снегом.
Суббота, 5 июля. В 2 часа ночи, пользуясь прояснившейся погодой, мы снялись и пошли к острову Белл, придерживаясь кромки невзломанного льда. Только что отошли мы от мыса верст 5, как погода опять испортилась. Все время пришлось выгребать против холодного восточного ветра и против течения. Гребли без остановки в продолжение 10 часов, иногда по очереди отдыхая, на ходу закусывая, и очень медленно подвигались вперед.
В 12 часов дня, измученные, прозябшие и мокрые до нитки, остановились около льда, казалось, неподвижного, верстах в 4 или 5 от острова Белл. Пообедав нырками, сваренными на мысе Гранта, мы легли отдохнуть, так как сильная метель закрыла остров и дороги не было видно. От холода одели мы малицы и закрылись сверх того парусиной и полками. Проснулись мы часа в 4 дня. Погода за это время опять прояснилась, и каково же было наше разочарование, когда мы увидели, что большая льдина, на которой мы расположились на отдых, оказалась не береговым припаем, как мы думали, а плавучей отдельной льдиной. Остров Белл опять оказался от нас верстах в 8 или 10. Пришлось опять грести к острову, но, на наше счастье, ветер затих, и мы довольно быстро подвигались вперед. Нильсен' совсем никуда не годился и все время полулежал в каяке Луняева, так как грести не мог. Говорить он тоже не мог; у него, кажется, отнялся язык, и в ответ на расспросы он только мычал что-то непонятное.
Недалеко от острова Белл, на одной из больших плавучих льдин, мы увидели лежащих двух больших моржей и одного молодого. Но и этот молодой моржонок был величиной с небольшую корову. Моржи спокойно лежали, греясь на солнце, и не поднимали даже голов. Пришла нам мысль дать моржам на этот раз генеральный бой, и мы начали подкрадываться к ним под прикрытием легких льдин. Но, боже мой, как мы потом постыдно удирали от этого боя на лед, как торопливо тащили на лед свои каяки вместе с больным Нильсеном! Нас соблазнял, собственно говоря, молодой морж, мясо которого, говорят, вкусно. Долго аккуратно прицеливались мы в него вдвоем с Луняевым и одновременно выстрелили. Моржонку, по-видимому, попало хорошо, так как крови мы потом видели много. Если бы он лежал один, то возможно, что так бы и остался лежать на месте, но тут в это дело вмешались два взрослых моржа. Один из них сейчас же с фырканьем и злобным ревом бросился к нашим каякам, а другой, по-видимому, мать молодого, столкнул моржонка в воду. Все время отстреливаясь от рассвирепевшего нападавшего на нас моржа, мы поспешно отступили на заранее приготовленные позиции, на лед, куда едва успели вытащить и каяки.
Тут началось что-то невообразимое: вода так и кипела, вся окрашенная кровью, моржи с ревом кружились около убитого моржонка, он, по-видимому тонул, и взрослые моржи его поддерживали зачем-то на поверхности воды, суетясь около него, то скрываясь под водою, то показываясь вновь. Один из моржей, должно быть, самец, по временам со страшным ревом бросался в начшу сторону с таким угрожающим видом, что мы невольно пятились по льду назад н стреляли з эту группу. Такая кутерьма, в которой нельзя было разобрать, кго нападает п кго защищается, продолжалось минут пять, го все три моржа скрылись под водой, а у кас днать патронок стало меньше/Когда мы пегг.но-оились от сильных впечатлении этого морского я EI поплыли на кзяках дальше, то долго еще оглядывались по сторонам, не покажется ли где-нибудь морда кюржа.
Часов а 9 вечера мы подошли к острову Еолл.
Выходя из каяков, мы убедились, что Нильсен уже не можем ходить; он падал и старался ползти на четвереньках.
Когда к нему обращались с вопросами, он не понимал их; это было видно по его глазам, которые стали совершенно бессмысленными и какими-то испуганными.
Устроив нечто вроде палатки, мы затащили туда Нильсена и закутали в свое единственное одеяло. Он все намеревался куда-то ползти, но потом успокоился,' временами только что-то хотел сказать, но у него, кроме мычаний, ничего не выходило.
Нильсен - датчанин; он поступил к нам на "Св. Анну" еще в Англии при покупке судна и тогда не говорил ни одного слова по-русски.
В течение двух лет он постепенно научился довольно хорошо говорить и все понимал. Со вчерашнего дня он как будто забыл русский язык, но теперь, я думаю, он вообще ничего не соображает, а в его мычания вряд ли и датчанин нашел бы членораздельную речь. Больше всего поражают меня .сто бессмысленные, полные ужаса глаза, глаза человека, потерявшего рассудок. Когда мы" сварили бульон и чашку его дали Нильсену, то он выпил полчашки, но потом о-пягь лег. Мы почти не сомневались, что к утру Нильсен помрет. Жаль человека, очень неглупого, старательного и хорошего матроса. Луняез говорит, что у Архирееаа все признаки болезни был к те же. Все легли спать, а я, взяв винтовку, пошел к утесам посмотреть оттуда на мыс Флору.
Воскресенье, 6 июля. Как мы ожидали, так и случилось. Проснувшись утром, мы увидели Нильсена уже окоченевшим. Никто из нас ночью не слыхал пи возни его, ни СТОНЕ. ОРТ даже не сбросил одеяла, которым мы накануне завернули его. Лицо его было спокойно н не обезображено предсмертными муками; и странно, но на нем не было заметно той страшной желтизны или восковой бледности, которая делает ужасным лицо поконника. Лицо Нильсена было, как у живого, разве что только краска лежала па нем слишком резкими пятнами. Но с первого взгляда это не бросалось в глаза, и Нильсена можно было принять за живого спящего человека, если бы не приоткрытые мертвые глаза и не окоченелость тела. По-видимому, он умер спокойно, тихо, как заснул, не приходя в сознание.
Часа через 2 или 3 мы вытащили своего успокоившегося товарища из нашего шалаша и положили на нарты. Саженях в 150 от берега, на первой террасе, была сделана могила (Могила Нильсена впоследствии не была обнаружена. В память о погибшем моряке бухта западного берега острова Белл в пятидесятые годы присвоено название "бухта Нильсена".). Могила эта не была глубока, так как земля сильно промерзла; даже камни под верхним слоем так смерзлись, что без лома невозможно было оторвать их, и нам пришлось только разбросать верхний слой их. К этой могиле был подвезен Нильсен на .нартах, и в ней его похоронили, наложив сверху холм из камней. Никто из нас не поплакал над этой одинокой, далекой могилой, мы как-то отупели, зачерствели. Смерть этого человека не очень поразила нас, как будто произошло самое обычное дело. Только как-то странно было: вот человек шел вместе с нами три месяца, терпел, выбивался из сил, и вот, он уже ушел... ему больше никуда не надо... вся работа, все труды и лишения пошли "насмарку". А нам еще надо добраться вон до того острова, до которого целых 12 миль. И казалось, что эти 12 миль такое большое расстояние, так труден путь до этого острова, что Нильсен просто не захотел идти дальше и выбрал более легкое Но эти мысли только промелькнули как-то в голове; повторяю, что смерть нашего .товарища не поразила нас. Конечно, это не было черствостью, бессердечием. Это было ненормальное отупение перед лицом смерти, которая у всех нас стояла за плечами. Как будто и враждебно поглядывали теперь мы на следующего "кандидата", на Ш па конского, мысленно гадая, "дойдет он или уйдет ранее". Одни из спутников даже как бы со злости прикрикнул на него: "Ну, ты чего сидишь, мокрая курица! За Нильсеном что ли захотел? Иди, ищи плавник, шевелись!" Когда Шпаковский покорно пошел, по временам запинаясь, то ему еще вдогонку закричал: "Позапинакся ты v меня, позапинайся". Это не было враждебностью к Шпаковскому, который никому ничего плохого не сделал. Не важен был теперь и плавник. Это было озлобление более здорового человека против болезни, забирающей товарища, призыв бороться со смертью до конца. Казалось, так просто бороться: не слушаются, запинаются ноги,- а я вот возьму и нарочно буду за ними следить и ставить в те точки, куда я хочу. Не хочется шевелиться, хочется покойно посидеть,- нет, врешь, не обманешь, нарочно встану и пойду. Разве это трудно? Ну, конечно, со стороны виднее все ошибки; и вот стоящий "в стороне", видя ошибки товарища, предостерегающе кричит ему: "Позапинайся ты у меня..." Это "запинание", когда ноги подгибаются, как парализованные, очень характерно. Я ему сначала не придавал значения, объясняя долгим сидением в каяке в неудобной позе, со скрюченными ногами. Такие "запинания" и даже полный отказ ног от работы бывали и у меня по выходе из каяка, но обыкновенно, после пяти минут "гимнастики" ногами, лежа на спине, все проходило. Но у Шпаковского это не прошло со вчерашнего вечера. У Нильсена тоже началось с ног, потом стал плохо слушаться язык, а после он не мог уже грести: не слушались руки. У Шпаковского теперь уже не выходят некоторые слова, язык как бы потерял свою гибкость. Больной, должно быть, сознает все это; может быть, он нарочно меньше и говорит, а когда надо что-нибудь сказать, то он медленно и старательно выговаривает некоторые слова, но видя, что из этого ничего не выходит, как будто смущается и замолкает.
Утром мы видели два раза гаг, летавших стайками; по 5 и 8 штук по направлению к северному берегу острова Белл. В надежде найти там гагачьи гнезда, а кстати посмотреть то место, которое у меня на карте называется "гавань Эйра", мы пошли туда. Гнезд не нашли, да и трудно предположить, чтобы они могли здесь быть, так как берег каменистый, занесенный снегом и без мха, в котором гаги любят делать гнезда. По всей вероятности, они летели куда-нибудь далее на север. "Гавань Эйра" тоже ничего из себя не представляла: это, должно быть, пролив между островом Белл и островом Ма-бель. Пролив этот был покрыт льдом.
Вечером мы увидели трех моржей, подплывающих к острову в том месте, где стояли наши каяки.
На всякий случай мы поспешили вытянуть каяки на берег, опасаясь, как бы моржам не пришла фантазия попробовать клыком, из чего они сделаны.
Странно, нам показалось, что это все те же моржи, с которыми мы вчера имели бой. Два из них все время ревели и плыли как-то вертикально, будто продолжая поддерживать третьего. Подплыв близко к берегу, моржи посмотрели на нас и скрылись. Неужели это вчерашние моржи продолжают носиться целые сутки со своим убитым детенышем и оплакивать его? Или, может быть, они приносили его нам, желая укорить нас в его смерти? Нет, этого не может быть: должно быть, они издали приняли наши каяки за лежащих на льду моржей и хотели по привычке улечься с нами рядом, но, увидев, что ошиблись, поспешили скрыться.
На этом острове мы нашли несколько кусков плавника и несколько китовых позвонков.
Теперь нас осталось из 11 человек только восемь: четверо на каяках, а четверо где-то на Земле Александры.
Каяк Луняева больше моего и со смертью Нильсена он облегчился Поэтому из моего каяка в него положили большую часть патронов, мои книги и записки и посуду.
Вторник, 8 июля. Часа в 3 ночи мы отправились далее к мысу Флора. Погода была великолепная, тихая, солнечная, и все предвещало хорошее плавание. У южного и восточного берегов острова Белл был плавучий лед, но редкий, и между ним можно было лавировать. Далее же весь пролив Мирса *, отделяющий мыс Флора от острова Белл, был совершенно чист ото льда. Только далеко влево, в глубине пролива, виднелся лед. Пролив в этом месте шириною около 10 миль, но мы, не задумываясь, плыли по прямому направлению на мыс Флора, который был очень хорошо виден. Провизии у нас было только по одному сырому нырку на каждом каяке, но на острове мы хорошо поели и никак не ожидали, что произойдет с нами. А произошло с нами следующее.
Часа через полтора или два нашего плавания, когда мы были приблизительно в середине пролива, подул сильный NO ветер, который быстро стал крепчать и через полчаса дул из пролива, как из трубы, разводя крутую зыбь. Вместе с ветром нас, по-видимому, встретило и отливное сильное течение, тоже из пролива, и нас стало относить в море. Еще недавно спокойного, как зеркало, пролива нельзя было узнать: из пролива понесло лед, накрыл туман, каяки наши заныряли по волнам, и нас поминутно откатывало срываемыми ветром гребнями волн. Каяки, наши были легкие, но на передней части их лежали тяжелые нарты, благодаря чему нас или ставило бортом к волне или, когда удавалось провернуть каяк и держать против волны, он сильно зарывался носом и принимал воду.
Незаметно, в тумане и между плавучим льдом, мы потеряли из виду второй каяк. Острова закрыло.мглой, но мы видели, что нас быстро сносит, быстрее, чем лед, глубоко сидящий в воде.
Бороться с ветром и течением на этой зыби было невозможно; мы решили подойти к какой-нибудь большой льдине и вылезти на нее. Так мы сделали: выбрали побольше айсберг, пристали к нему с подветренной стороны, вылезли сами и вытащили каяк.
oСколько сидел в воде этот айсберг, не знаю, но над водой он возвышался более двух сажен. Волны с шумом ударяли в эту ледяную скалу, но она была незыблема и только медленно шла по ветру.
Другого каяка мы не могли рассмотреть и с высоты этой льдины, да и мудрено было бы в этой мгле что-либо увидеть дальше 15 сажен. Забравшись на айсберг, мы воткнули в его вершину мачту и подняли флаг в надежде, что если Луняев увидит его, то догадается тоже забраться на какую-нибудь льдину. О плавании на каяке нечего было и думать до тех пор, пока не утихнет ветер, а так как мы порядочно устали, .то решили лечь спать. Наверху айсберга было холодно и изрядно продувало; но у нас были две малицы, и мы прибегли к очень употребительному способу спанья, которым нам не раз приходилось пользоваться ранее. Надев на себя малицы, но не продевая рук в .рукава, мы легли на вершине айсберга, в небольшой ямке, друг к другу ногами так, что ноги Конрада приходились у меня в малице, за моей спиной, а мои ноги в малице Конрада, за его спиной. Конечно, сапоги предварительно мы сняли и были только в одних теплых носках. Тогда оставалось только хорошенько подоткнуть под себя полы обеих малиц, чтобы они ..закрывали одна другую, так сказать "заделать все щели". После этого мы втягивали головы обратно внутрь малицы, и никакой холод нам уже был не страшен. Подучалось, таким образом, _нечто, вроде "двухспального мешяа". Тепло там до духоты, и дышать приходится через" воротник малицы, окола. которого и держишь голо-
Зимой, в мороз, воротник от дыхания покрывается инеем и леденеет. Таким образом мы заснули и безмятежно спали не менее 7 или 8 часов.
"Пробуждение наше было ужасно. Мы проснулись от страшного треска, почувствовали, что стремглав летим куда-то вниз, а в следующий момент наш "двухспальный мешок" бь'л полей воден. Мы погружались в воду и, лелея стч:.Я|1Ные усилия выбраться из зтого предательского мешка, отчаянно отбивались ногами друг от друга. К несчастью, мы уж очень старательно устраивали себе этот мешок и полы одной малицы глубоко заходили внутрь другой; к тому же малицы перед этим были немного йокпы и в течение 7 часов, по всей вероятности, обмерзли. Мы очутились в положении кошек, которых бросили Б мешок в воду, желая утопить.
Обыкновенно принято говорить, что подобные секунды опасности кажутся целою вечностью. Это совершенно справедливо. Не могу и я сказать, сколько секунд продолжалось каше барахтанье в воде, ко мне оно показалось стоашно продолжительным. Вместе с мыслями о спасении и гибели в голове промелькнули другие. Очень-подробно пронеслись передо мною различные картины нашего путешествия: гибель Васва, Архиреева, четырех человек пешеходов, Нильсена и Луняева со Шпа-ковским, и вот последние мы с Конрадом... После.этого можно поставить "точку", если .кто-нибудь, когда-нибудь вздумал бы рассказать о нас. Очень хорошо лом-ню, что нечто в этом роде промелькнуло у меня в голове, не сейчас же был и ответ на эту мысль: "А кто же узнает про нашу гибель?" "Никто!," И, кажется, всего ужаснее было почему-то именно это категорическое "Никто не узнает, что мы погибли..." Вот.."там" будут считать, что мы живем где-нибудь, а мы не перо.жн;ш ка-койгто страшной борьбы, и. нас уже нет... -Сознание возмущалось, протестовало против гибели: "А как же. сон мой? К чему же было то предсказание? .Неooможет этого быть!" Пусть мне верят, или не верят, но в этот момент мои ноги попали на ноги Конрада, мы. вытолкнули друг друга из мешка, сбросили малицы, а в-следующее мгновение уже стояли мокрые на подводной "подошве" айсб'ерга, по: грудь в .воде.. Кругом нас плавали в воде малицы, сапоги, шапки, одеяло, рукавицы и прочие предметы, которые мы поспешно ловили и швыряли на льдину. Малицы были так тяжелы от воды, что каждую мы должны были поднимать вдвоем, - а одеяло так и не поймали, оно потонуло. Холодный ветер хотя и начал затихать, но все же дул еще основательно. Наши ноги были в одних носках, а так как мы стояли на льду, то они почти потеряли чувствительность. Дрожали мы от двух причин: во-первых, от холода, а во-вторых, от волнения. Зуб на зуб не попадал. Еще продолжая стоять в воде, я напрасно ломал голову, что же теперь нам делать? Ведь мы замерзнем! Но провидение само указало, что мы должны были делать в нашем положении. Как бы в ответ на наш вопрос с вершины льдины полетел в воду наш каяк, который или сдуло ветром или под которым подломился лед, как подломился он под нами. Не упади каяк, или упади он не так счастливо, т. е. прорвись об острый разъеденный водою лед, я думаю, мы пропали бы на этой льдине, не имея провизии, дрожащие от холода, мы напрасно старались бы согреться, а потом вряд ли у нас хватило бы решимости что-либо предпринять.
Но теперь мы знали, что делать. Побросали в каяк мокрые принадлежности туалета, выжали свои носки и куртки, одели их опять, разрубили на куски нарту, взяв несколько кусков с собой и бросив остатки в воду, сели в каяк и давай грести! Ьоже мой, с каким остервенением мы гребли! Не так заботясь о быстроте хода, как о том, чтобы хотя немного согреться, мы гребли до изнеможения и только это, я думаю, спасло нас.
Туман рассеялся, и острова были видны. Самым ближайшим был остров Белл, от которого мы отошли утром; теперь до него было верст 12 или 15, но холодный встречный ветер сильно задерживал ход. Мы старались плыть под прикрытием несущихся навстречу льдин, чтобы хотя за ними спрятаться от ветра. Ноги и колени более всего коченели от холода, так как им мы не могли дать никакой работы, а прикрыть их было нечем. Часов через шесть нам удалось подойти к острову Белл, несколько восточнее нашей первой стоянки. Первым делом принялись мы, как сумасшедшие, бегать по льду, стараясь согреть закоченевшие ноги; если бы кто-нибудь увидел нас в эту минуту, то, без сомнения, принял бы за бесноватых, до того дика была эта пляска. Место совершенно открытое, не защищенное от ветра, и согреться нам не удалось. Тогда мы согнали, сколько можно, воду с малиц, старательно выжали их и надели на себя, чтобы хотя немного защититься от пронизывающего ветра. Развели огонь, на что употребили дерево, отрубленное от нарт, лыжи, бинты из аптеки, одним словом все, что только могло гореть. На наше счастье, около кромки льда летало и плавало много нырков, и нам" удалось убить несколько штук. Через час мы уже пили горячий бульон и с жадностью ели горячих же нырков. Как будто стало легче. Я забрался в мокрую малицу с головой и все еще трясясь от озноба, то дремля то пробуждаясь, просидел, прислонясь спиной к ропаку, до утра. Конрад же, кажется, так и не отдыхал: он продолжал "греться", бегая и приплясывая по льду. Снаружи малица на ветру немного просыхала, но внутри ничуть - от нее только пар валил. Утром погода опять стала лучше; проглянуло солнце, ветер затих совершенно, и море успокоилось.
Чувствовали мы себя плохо: меня трясло, голова была тяжелая, а у Конрада оказались отмороженными пальцы на обеих ногах. Сидеть так было нельзя: это могло бы для нас кончиться очень плохо. Мы взяли себя в руки и решили опять плыть на мыс Флора. Надо только настрелять несколько штук нырков на дорогу.


В начало Продолжение->