Красноярское книжное издательство 1989 г.
Оцифровка и корректура: И.В.Капустин

Подвиг штурмана Альбанова

Владилен ТРОИЦКИЙ

На ледяных полях Полярного океана

Поскрипывая полозьями, колыхаясь как по волнам, потянулись нарты к .виднеющимся на юге ропакам и торосам, между которыми, мы знали, есть ход. Несмотря на хорошую, сравнительно, дорогу и на то, что теперь каждую нарту тянули три человека, а двое нарт тянули по четыре человека, идти было очень тяжело. Мы еще "не втянулись". Через полчаса остановились отдохнуть, оглянулись назад на "Св. Анну" и видим, что отошли недалеко.
Около первых торосов произошла у нас первая поломка полоза. Решили назад не возвращаться. Что мы могли получить там? Как мы могли исправить повреждение? Все необходимое у нас было с собой, и исправить мы могли здесь. Мигом сняли каяк, перевернули нарты, и через 45 минут первая поломка была исправлена. Однако Георгий Львович встревожился и послал двух человек на судно, снять с бизань-мачты две раксы, которые мы должны были взять с собой специально для починки полозьев. Пошли дальше. Вот за торосами скрылась "Св. Анна". Здесь распрощались окончательно с нами и вернулись на судно Ерминия Александровна и Калмыков. Мы же с остальными провожатыми идем далее, по временам останавливаясь отдохнуть. Погода, действительно, начинает портиться. Около 2 часов ночи подул свежий SSO, и началась метель. Решили остановиться. Нарты поставили по очерченному кругу, счистили снег и поставили палатку. В этом маневре мы упражнялись ранее и потому все идет как по-писаному. Как показал наш ходомер, прошли мы за этот первый переход 5 верст. Скоро мы уже все забрались в палатку вокруг нашей жировой печки и пили чай с молоком. Неожиданно для всех Георгий Львович приказал стюар-ту достать захваченный с судна шоколад и... бутылку шампанского, каким-то чудом уцелевшую от ящика, подаренного в Петербурге одним доброжелателем, сахарозаводчиком. Это было для всех сюрпризом. На долю каждого пришлось по рюмке шампанского, но дело не в количестве... Во всяком случае мы подняли "бокалы" шампанского на 83° северной широты, так как в это время пересекали эту параллель, и от души пожелали друг другу благополучного возвращения домой.
Поговорив немного о прошедшем, настоящем и будущем, мы сердечно распрощались с остающимися, и они на лыжах вернулись на судно.
Метель тем временем разыгралась не на шутку. Ветер ревел вовсю и потрясал нашу палатку. Забрались мы в малицы, укутали ноги и заснули, как могут спать сильно уставшие люди.
Проснувшись на другой день около 10 часов утра, мы сразу увидели, что о дальнейшем движении сегодня и думать не следует. Сильный S-ый ветер так и рвал палатку. Мельчайшая снежная пыль попадала даже в палатку и толстым слоем покрыла наши малицы. Лежа в малицах и пимах, мы не ощущали особенного холода, хотя "на дворе" было не менее- 18°. Но надо было подумать о еде. Пришлось вставать, одеваться и выходить наружу. Большого труда стоило открыть парусиновую "дверь", так как и палатка и каяки были занесены снегом. Ни "Св. Анны" ни даже ближайших ропаков не было видно. Метель свирепствовала такая, что "свету божьего не видно" было. Нарубив пресного льда для чая и достав из каяков все нужное, мы поспешили забраться в палатку и поплотнее зашнуровать за собой "дверь". Развели огонь в нашей походной печке, сварили чай с молоком, подогрели "австралийского" мяса и, насытившись, поспешили опять забраться в свои мали-цы. Спали мы весь день: погода к этому располагала. Вечером мы проснулись, поговорили, опять закутались и опять завалились спать. Метель не утихала три дня. Идти было невозможно, и это время мы почти целиком провели или лежа в малицах, или закусывая, или во сне. Большинство спало по два человека рядом, засунув нижнюю часть тела в одну малицу, а другую малицу надев на голову и плечи. Хотя при таком способе спанья, действительно, бывает тепло, даже в самое холодное время, но я не любил и редко к нему прибегал. Трудно проспать долгое время неподвижно, не повернувшись на другой бок, и при всяком подобном движении компаньоны такого "спального мешка" неминуемо толкают и беспокоят друг друга. Частенько мне приходилось слышать перебранки таких компаньонов, иной раз едва не доходившие до драки. Конечно, во сне никто не замечает своего "буйного поведения" и всякие протесты обыкновенно считает необоснованными придирками своего соседа. Но побранившись некоторое время, потолкав достаточно, в отместку, друг друга локтями под бока, повздорившие сонливцы обыкновенно поворачивались друг к другу спинами и продолжали прерванный сон. Чаще всех ссорились два неизменных компаньона, неразлучных друга, Конрад и Шпаковский. Я предпочел спать-один, хотя это имеет свои отрицательные стороны в холодное время. Целиком в малицу забраться нельзя. Поэтому приходилось ноги засовывать по возможности глубже в'рукава, а голову укутывать теплым пиджаком. При этом иногда бывало холодновато. Так, забравшись в малицы, мы и провели почти целиком три дня, с промежутками для приготовления пищи и для самой еды. Ветер все время дул южный, баллов до 8-9, с сильной метелью. Палатка наша была занесена снегом наравне с каяками. Хотя мы эти дни не двигались "по назначению", но мы утешали себя мыслью, что привыкаем к походной жизни и чувствовали себя в общем недурно. Иногда после ужина можно было даже слышать самые залихватские песни, в которых певцы старалась перекричать завывание метели. Один старик Анисимов, который и на судне всегда жаловался' на поясницу и на ноги, теперь совершенно раскис. Решено было отправить его на судно. Двигаться, а тем более тянуть тяжелые нарты, он не мог.
13 апреля, вечером, когда метель начала немного утихать, мы были внезапно разбужены от своей спячки криками, песнями и стуками "в дверь". Это пришли с судна Денисов, Мельбарт и Регальд. Оказывается, чго они еще вчера делали попытку навестить нас "на новоселье", но едва сами вернулись на судно, сбившись с пути в метели. Они принесли нам в жестяных банках горячей пищи, которую мы сейчас же принялись уплетать с аппетитом. Пришедшие рассказывали, что за эту метель "Св. Анну" совершенно занесло снегом, так что на ют и полубак можно заходить без сходни. Около судна они видели свежие медвежьи следы. Медведь, по-видимому, навестил их совсем недавно. Окончив наш великолепный неожиданный ужин, мы сбросили с себя спячку, встряхнулись и стали откапываться от снега. Две лопаты Денисов захватил с собой с судна. Анисимов был отправлен на судно с Денисовым, и четыре человека моих спутников пошли их провожать, решив на судне "переночевать, так как пойдем дальше только завтра.
На другой день после полудня явились с судна Денисов, Мельбарт и Регальд. Регальд пришел со своими вещами, так как вместо старика Анисимова решил идти с нами он. В полдень я взял высоту солнца и был очень смущен, когда у меня получилась широта 83°\Т. Я даже сомневался в правильности своей высоты. Но Регальд принес мне письмо от Георгия Львовича, и в этом письме сообщалось, что наблюдения Георгия Львовича дали сегодня широту 83° 18'. Не подлежало сомнению, значит, что за эти четыре дня нас отнесло на север на 20 миль. Георгий Львович в своем письме утешал меня, что если нас подало южным ветром на север, то так же северными ветрами подаст и на юг. Конечно, это справедливо, но все же такая подвижка к- северу на 35 верст в то время, как мы своим собственным ходом подвинулись на юг только на 5 верст, мне не нравилась. Я беспокоился, сможем ли мы достаточно быстро двигаться на юг, чтобы пересилить невольный дрейф на север. Но нет, теперь лето подходит, а в это время надо ожидать больше северных ветров, чем южных. Не надо падать духом, а лучше приняться за дело. Убрали свои пожитки, сложили палатку и тронулись в путь. Но сейчас же у нас случилась небольшая неприятность, опять несколько обескуражившая нас. Только что мы налегли на лямки, как с троими из нас приключилась дурнота: сильное головокружение и слабость такая, что пришлось здесь же, около нарт, лечь на .снег и полежать минут пятнадцать. Может быть, в этом была виновата наша трехдневная спячка, после которой мы слишком ретиво взялись за работу, а может быть, мы и вообще слишком слабы и больны после долгой, тяжелой зимовки. Эта болезненность была заметна по нашим желтым физиономиям с тех пор, как только появилось первый раз после зимы солнце. В долгую зимнюю ночь она не бросается в глаза, в особенности при свете наших коптилок. Но скоро мы оправились от нашей слабости, несколько сконфуженные, тронулись в путь. Сначала мы взяли только четыре каяка и легко пошли с ними. Снег был прибит метелью, и многие неровности пути сглажены. Оттащив первые каяки версты за три, мы вернулись за второй партией и потащили их. "Св. Анна" была хорошо видна. Погода была хорошая, теплая, солнечная. Мы воспряли духом и бодро перетаскивали свои каяки. Теперь мы знали, что хотя и таким способом, но мы можем двигаться на юг, с каждым днем хоть немного, но подвигаясь ближе "к дому".
За день мы сделали верст 6 и остановились на ночлег под прикрытием высоких торосов. Скоро была раскинута палатка, в которой развели огонь, сварили чай и, закусив, легли спать.
На следующий день мы двигались таким же способом, т. е. перетаскивали свои каяки за два приема, а иногда и за три. Иначе идти было невозможно. Дорога ухудшалась: стали попадаться крупные торосы, целые хребты, между которыми приходилось сначала найти еще дорогу. Около таких торосов снег обыкновенно глубже и рыхлее. Наши нарты мало были приспособлены к такому снегу. Их узкие полозья уходили в снег по самые нащепы. Постепенно они погружались глубже и глубже в снег и в конце концов окончательно заседали в сугробе.'Тогда приходилось серединой лямки поддевать под передний конец нащепа и выволакивать нарты из сугроба. Сегодня мы прошли уже не более четырех верст и то после усиленной работы. И сегодня неугомонные Денисов с Мельбартом догнали нас и принесли горячей пищи. Они прямо издеваются над нашим черепашьим движением и грозят еще неделю догонять нас. Денисов, этот неугомонный полухохол-полунорвежец, прямо неутомим. Он, кажется, способен ежедневно делать на лыжах верст по 50-60, -если бы не боялся потерять следы свои, что может случиться при передвижке льда. Это самый деятельный, самый предприимчивый из всех оставшихся на судне. Слишком тяжело должно быть положение, чтобы он не выбрался из него и погиб. Интересна его история. Мальчишкой лет тринадцати удрал он из дома, откуда-то из Малороссии, не поладив с родными. Пробрался как-то за границу в трюме парохода, много плавал на парусных и паровых заграничных судах и в конце концов попал на китобойные промыслы около Южной Георгии. Здесь он окончательно сделался норвежцем китобоем-гарпунером, по временам на-! езжая в Норвегию. Там он женился на норвеженке и находил, что в Норвегии жить можно нисколько не хуже, чем в России. Прослышав случайно, что Брусилов купил шхуну и собирается заняться китобойным промыслом на Востоке, он явился к нему, предлагая свои услуги, и поступил на службу на условия гораздо худшие, чем работал в Норвегии. Утешался он только тем, что наконец-то попал на русского китобоя. Несмотря на то, что Денисов устроился в Норвегии совершенно, как дома, Россию он любил страстно, и попасть на русского китобоя было всегда его заветною мечтою. К сожалению, только их нет в России.
С 16 апреля мы уже порвали всякую связь со "Св. Анной", Денисов нас уже не догонял, а к вечеру потеряли из виду "Св. Анну".
Мало-помалу мы начали привыкать к своему кочевому образу жизни. Вставали часов в 7 утра и принимались готовить завтрак. Первое время у нас еще было тюленье сало, взятое с судна для согревания пищи и для растапливания льда для питья. Наш прибор для варки пищи, к сожалению, был очень примитивный и расходовал много сала. Это был жестяной кожух, в который сверху вставлялось до половины своей высоты обыкновенное оцинкованное ведро с крышкой. Внутри кожуха ставился железный поддонник, в котором и горело сало. Эту печь мы обыкновенно ставили в палатке, и температура в ней, во время варки пищи, значительно поднималась. Но зато дыму при этом было тоже довольно, и наша палатка, в особенности ее верхняя часть, где были сделаны отдушины, сильно закоптилась. Про нас самих и говорить нечего: мы очень скоро стали походить сначала на цыган, и день ото дня наша кожа становилась все смуглее и смуглее.
После завтрака, часов около 9 утра, мы снимали наш бивуак, укладывали свои пожитки и трогались в путь. Взяв трое нарт, мы тащили их часа 2 по глубокому снегу, часто перебираясь через торосы. Снег был очень глубокий, и мы вязли в нем выше колен. Тащить тяжелые нарты, пользуясь лыжами, было невозможно, так как лыжи скользили. Мы очень сожалели, что не сделали еще на судне специальных лыж, пригодных для этой цели. Оттащив первую партию версты за две, мы оставляли их около какого-нибудь старого тороса, на вершине которого ставили флаг, и возвращались за второй партией каяков. В час или а 2 часа дня мы делали привал, палатку при этом не ставили, так как это занимало много времени. Присаживались в малицах с подветренной стороны каяков, доставали сухари и жевали их. Первое время к этим сухарям мы получали по маленькому кусочку шоколада, но, к сожалению, его у нас было очень мало. Отдохнув часа полтора, мы отправлялись далее, опять же взяв в первую очередь только три каяка, на одном из которых была палатка. Шли версты две или около того, смотря по дороге, и теперь уже выбирали место для ночлега. Два человека оставались ставить палатку, а остальные на лыжах шли за второй партией каяков. Место для ночевки старались выбирать у какого-нибудь высокого холма, с которого можно было бы наблюдать горизонт. Внутри палатки мы расстилали куски парусины, служившие для защиты каяков, одеяла и дождевики, у кого были. Нарты ставили по кругу, и палатка своими оттяжками крепилась за копылы нарт. Часов в 7 или в 8 мы уже сидели в палатке, забравшись с ногами в малицы и дожидались, когда растает в ведре лед и достаточно согреется вода, чтобы можно было заварить чай. Из экономии в топливе мы редко дожидались, чтобы вода закипела. Обыкновенно же наш чай был только теплый. Но мы были рады и этому. Дверь в палатку плотно зашнуровывалась, пар из ведра и кружек мигом наполнял палатку, становилось тепло, и все оживлялись. Получив свои порции чая, сухарей и австралийского мяса, мы забывали и холод и усталость. Когда же вышло у нас австралийское мясо, то мы варили суп из сухого бульона Скорикова, который, к слову сказать, получался всегда очень жидкий, и запускали его молотым горохом или "жюльеном", сушеной зеленью.
Это время дня было у нас самое приятное и оживленное. Разговоры не прекращались и все время вертелись около вопроса, когда мы увидим землю, как пойдем по ней к земле обетованной, мысу Флора, что там найдем и как устроимся. Намокшие за день пимы или сапоги мы предварительно оставляли на ветру надетыми на лыжные палки, и за ночь они обыкновенно просыхали. Этими вечерами я пользовался для записывания в дневник происшедшего за день, а если удавалось взять высоты солнца, то и для вычислений. Но гораздо хуже было наше дело, если в этот день у нас не было топлива. В такие "холодные" вечера оживления уже не было. Мрачные, озябшие, сидели мы по своим углам, закутавшись в малицы, ели сухари и заедали их маленькими кусочкам льда. К сухарям мы, правда, получали по ложке русского масла, но оно было тоже мороженое и горячей пищи заменить не могло. Отсутствие питьевой воды ыло очень чувствительно, лед плохо заменял ее, а после сухарей жажда мучила порядочно. Правда, много ремени спустя некоторые из нас стали пользоваться и морской водой, размачивая в ней сухари или делая нечто вроде тюри, в которую прибавляли немного сушеного луку. Первое время при этом мы чувствовали неприятную горечь от морской воды, но скоро привыкли и не замечали уже ее. Суп же и похлебку мы всегда варили из морской воды, прибавляя в нее только немного льда. "Холодных" же вечеров у нас было достаточно, в особенности в первой трети нашего пути.. Полыней не было, а следовательно, не было и тюленей, которые давали нам и пищу и топливо, про медведей же и говорить нечего: в этой части пути мы не видели даже и следов медвежьих.
Самое неприятное время дня было утро, когда, согревшись за ночь в теплых малицах, приходилось погрызть наскоро сухарей без горячего чая и выходить на холод. Не снимая еще малицы, мы принимались собирать наши пожитки, подстилки, складывать палатку, зашнуровывать и увязывать каяки.
Но вот и все готово: с неохотой снимаем мы малицы, так как в них тянуть каяки по глубокому снегу нельзя, бросаем их на каяки, одеваем лямки и тяжело трогаемся в путь. Если при этом еще была пасмурная погода, метель или сильный мороз, то наше настроение и совсем портилось. Безотрадным, бесконечным казался нам наш путь и никогда, казалось, не настанет теплое время года, никогда не доберемся мы до полыней, которых так страстно ждали. Мы все еще надеялись, что будут нам попадаться попутные полыньи, по которым нам удастся так скоро и удобно плыть на каяках, стреляя по пути тюленей; но полыней не было.
На десятый или одиннадцатый день после нашего отхода со "Св. Анны", когда мы были от нее в верстах сорока, три матроса: Пономарев, Шабатура и Шах-нин - .не выдержали и стали просить меня отпустить их обратно на судно, так как они устали и не надеются дойти когда-нибудь до берега. Эти матросы, собственно говоря, отнюдь не были слабее других, и я бы даже сказал, что, напротив, они были здоровее многих. Но они ожидали дней через пять, через шесть увидеть землю, а дней через десять уже высадиться на нее. Идти же подрейфующему льду месяц, а может быть и больше, им вовсе не нравилось, и они предпочитали вернуться на судно, где пока они могут жить сравнительно в тепле и сытно. Так как все уходили с судна добровольно, без всякого принуждения, к тому же наше положение я считал далеко не блестящим, то я и не счел себя вправе противиться желанию этих трех лиц.
Метелей за эти дни не было, лед был в сравнительно спокойном состоянии, т. е. перестановок отдельных ледяных полей относительно друг другу мы не замечали, а след, оставленный семью нартами и четырнадцатью людьми, был слишком заметен, так что найти дорогу на "Св. Анну" было возможно. Уходящие отказались брать с собой нарты с каяком. Взяли с собой винтовку, патроны, теплую одежду, заспинные сумки с сухарями и на лыжах отправились в путь. Я полагаю, что на следующий день они прибыли благополучно на "Св. Анну".
На всякий же случай мы решили простоять еще сутки на месте, чтобы ушедшие могли вернуться к нам, если почему-либо потеряют дорогу на судно. За это время мы разобрали двое нарт и два каяка на топливо. Обшивку с каяков мы сначала стелили в палатке на снег, но потом и ее пришлось сжечь.
Пономареву я дал письмо для передачи Брусилову, в котором описал наше положение. Таким образом, теперь нас при пяти нартах осталось 11 человек: Луняев, Максимов, Нильсен, Конрад, Смиренников, Регальд> Баев, Архиреев, Шпаковский, Губанов и я сам.
Способ передвижения нашего оставался все тот же, т. ,е. мы продолжали перетаскивать свои нарты в большинстве случаев за два приема, а иногда и за три.
Очень редко попадались нам большие поля молодого льда с тонким и крепким слоем снега. Но изредка все же бывали такие счастливые для нас дни. Тогда уж мы тащили все нарты сразу и были очень довольны, что не придется нам проходить путь дважды.
Если же при этом еще был попутный северный ветерок, то мы ставили на каяках паруса, которые хотя и немного, но помогали нам.
Приближалась весна. Сильнее прогревало солнце в полуденное время, но таяния еще не было. Снег только начал покрываться тонкой,, гладкой матовой коркой, очень сильно отражающей свет. В конце апреля почти у всех нас стали болеть глаза. На "Св. Анне" только некоторые из нас страдали этой болезнью, и обыкновенно она скоро проходила после того, как больной посиди,!
Несколько дней в помещении. Настоящих предохранительных снеговых очков у нас не было. Еще на судне ашинист Фрейберг сделал нам всем по паре очков, но ельзя сказать, чтобы эти очки достигали своего назна-ения. Стекла для них делали из темных четырехгран-ых бутылок от "джина". Одев такие очки, мы ничего не видели впереди, поминутно спотыкались в ропаках, перевертывали нарты, падали сами, но глаза по-прежнему болели невозможно, и слезы текли горячими струями. В передних нартах обыкновенно шли счастливцы, "зрячие", а "слепцы" тянулись по следам, с закрытыми глазами, только по временам посматривая сквозь ресницы на дорогу. Но бывали дни, когда глаза болели у всех и болели нестерпимо, тогда уж приходилось целый день сидеть в палатке, ожидая, когда отдохнут глаза от этого нестерпимого, сильного света. Глаза болели не только при ясной солнечной погоде. Часто небо было покрыто облаками, солнце не было видно, даже горизонт был закрыт какой-то мглой, но глаза болели не меньше. Если утихала самая резь в глазах, то в них оставалась еще какая-то муть, и все предметы мы видели как бы в тумане.
Тяжел, мучителен был наш путь, но еще мучительнее становился он, когда болели глаза. Живо, как будто это было только вчера, встает перед моим мысленным взором следующая картина, которой я, кажется, никогда не забуду.
Большое ровное поле с неглубоким снегом. Далеко сам я не вижу, но мой спутник говорит, что вдали чуть видны хребты торосов, между которыми попадаются очень высокие холмы. Что там за этими торосами? Может быть, забравшись на один из этих высоких холмов, мы увидим на горизонте землю... Хотя бы чуть-чуть видную отдаленную землю, голый безжизненный утес.
Или, может быть, эти тороса образовались около большой полыньи, по которой нам удастся, наконец, поплыть на каяках на юг, на которой много "выстает зверя", так необходимого, нам на топливо и на мясо.
Длинной вереницей растянулись пять каяков, из которых четыре каяка тянут по два человека, передний мой - три. Я иду во втором ряду, так как положительно не могу смотреть.
Тепло и тихо. На небе ни облачка. Солнце ослепительно светит мне в лицо, и глаза плотно "закрыты. Приоткрыв их на минуту, чтобы посмотреть направление и убедиться, что по-прежнему тянется равнина, опять закрываю их.
Первое время боль усиливается, но постепенно затихает, глаза успокаиваются, и уже не хочется их откры--вать. Даже шапку надвинул на них, чтобы защитить ог света, который проникает даже сквозь веки.
Мерно, в ногу, одновременно покачиваясь вперед, налегая на лямку грудью и выпрямляясь, держась одной рукой, за борт каяка, идем мы.
В правой руке лыжная палка с кружком и острым наконечником, которая с механической точностью заносится вперед, с рукою качается вправо и медленно остается позади...
Как однообразно, как отчетливо скрипит снег под. наконечником этой палки! Эта палка как бы отмеривает пройденное расстояние и, недовольная результатом, настойчиво брюзжит. Невольно прислушиваешься к этому ритмическому поскрипыванию, и вот вам ясно слышится: "далеко, да-ле-ко, да-ле-ко..." Мало-помалу исчезает всякая мысль... Теряешь всякое представление о времени и месте... Как в забытьи, идем мы, механически переставляя ноги и налегая грудью на лямку. Тепло, солнце припекает... Жаркое южное лето. Вы идете по набережной, в тени высоких каменных домов. В этих домах азиатские фруктовые склады, двери в которые раскрыты настежь. Вы ясно слышите ароматный, пряный запах свежих и сухих фруктов. Одуряюще пахнет апельсинами, персиками, сушеными яблоками, изюмом и гвоздикой... Вы ясно чувствуете приятную влажную прохладу от мягких от жары асфальтовых панелей, часто поливаемых водою персами-торговцами. Вам уже слышится их спокойная гортанная речь... Более, как хорошо пахнет, какая приятная прохлада.
Вдруг вы спотыкаетесь о свою палку, порывисто хватаетесь за каяк, открываете глаза и останавливаетесь, пораженные картиной... Первое время вы не можете сообразить, где вы. Как сюда попали.
"Что случилось?" - спрашивают спутники, с удивлением смотря на ваше лицо. Но вот вы приходите в себя. "Ничего, споткнулся"; .и по-старому тянется ледяное поле, но ближе видны тороса. По-старому солнце ослепительно светит, по-старому болят глаза....
А галлюцинации еще не совсем исчезли. Я еще ясно слышу душистый, пряный запах фруктов и воздух, кажется, напоен им. Неужели мои спутники не слышат этого запаха? Что это? Не болен ли я? Опять закрыты глаза, опять медленное, мерное покачивание, опять недовольно поскрипывает наконечник палки о том, что да-леко, далеко нам идти... Мысль возвращается к только что пережитому. Странно, почему я никогда особенно не любил фруктов? Почему так мало они меня прельщали и так редко я покупал их, да и вообще всякие сласти?
Если я благополучно вернусь "домой", то обязательно поеду на юг или даже поступлю на службу где-нибудь в Черном или Каспийском море. Тепло там... В одной рубашке можно ходить и даже босиком... Неужели правда можно? Странно... Сейчас здесь так трудно себе представить это, что даже не верится этой возможности.
Буду много-много есть апельсинов, яблок, винограду... Но и шоколад тоже ведь хорошая вещь с ржаными сухарями, как мы едим в полуденный привал... Только теперь мы очень мало его получаем, этого шоколаду, всего по одной дольке, на которые разделена плитка. А хорошо бы поставить перед собой тарелку с хорошо просушенными ржаными сухарями, а в руку сразу целую плитку шоколада и есть сколько хочется. Ах зачем я пошел в это плавание, в холодное ледяное море, когда так хорошо плавать на теплом юге! Как это глупо oбыло! Теперь вот и казнись, и иди, иди, иди.., подгоняемый призраком голодной смерти. Не искушай судьбу; так тебе и надо, и ты даже права не имеешь жаловаться на несправедливость ее.-Сегодня вот предстоит у нас "холодный" вечер, так как топлива нет нисколько, не на чем даже будет натаять воды для питья. Все это только справедливое возмездие тебе, не суйся туда, где природа не желает допустить присутствия человека. Мечтаешь ехать на теплый юг, когда ты еще находишься в области вечного движущегося льда, далеко за пределами земли. Ты еще доберись сначала до оконечности самой северной земли... Доберешься ли?
Перевалив через громадные торосы, мы убедились, что никакой полыньи за ними нет. Впереди был виден далеко торошенный лед, по которому нам предстояло искать мало-мальски сносную дорогу. Раскинули палатку и расположились на ночлег.
Пошарив по каякам, нашли кое-что лишнее, годное на топливо, и хотя не удалось согреть воды для чая, но для питья воды натаяли. И то хорошо. На ужин получили по фунту сухарей и по столовой ложке замороженного масла. Если это масло отогреть немного своим дыханием, забравшись в малицу, то его можно намазать на сухарь. Ржаной сухарь, намазанный маслом, очень вкусная и сытная вещь. Во всяком случае лучше, чем один сухой сухарь.
Сегодня мы сделали хороший переход, не менее 6 вог>ст, но зато рпереди у нас не дорога, а частокол.
Спать легли все мрачные и молчаливые. Утром я проснулся радостный и возбужденный под впечатлением только что виденного сна. Сейчас же поделился им со своими спутниками, как чем-то действительно радостным, имеющим прямое отношение к успеху нашего путешествия. И спутники мои были заинтересованы и со вниманием слушали меня.
Вижу я, будто идем мы все по льду, по большому полю, как шли вчера и, конечно, тянем за собой, по обыкновению, свои нарты. Впереди, видим, стоит большая толпа людей, о чем-то оживленно между собой разговаривают, которые, по-видимому, кого-то ждут и смотрят в сторону, куда и мы держим путь. Ни толпа эта нас, аи мы со своими каяками толпу не удивили. Как будто это дело обычное и встреча самая заурядная.
Подходим ближе к этим людям и спрашиваем, о чем они так оживленно рассуждают и кого ждут. Мне указывают на худенького, седенького старичка, который выходил в это время из-за торосов, и говорят, что это предсказатель или ясновидящий, который очень верно всегда предсказывает будущее.
Вот, думаю я, подходящий случай, которого не следует упускать. Попрошу я старичка, пусть погадает мне и предскажет, что ждет нас и доберемся ли мы до земли. Подхожу к нему и протягиваю руки ладонями вверх, как протягивают гадалке, которая по линиям рук узнает будущее. А может быть, и не совсем так. Может быть, я их протягивал так, как протягивают руки под благословение, т. е. согнув ладони "в горсточку". И не очень развязно подходил к этому старичку. Седенький старичок только мельком посмотрел на мои руки, успокоительно или напутственно махнул рукой на юг и сказал: "Ничего, дойдешь, недалеко уж и полынья, а там"... Я не успел дослушать предсказания старичка и проснулся!..
Под впечатлением этого сна, я так был радостно настроен, что от вчерашнего мрачного настроения не оставалось и следа. Своим воодушевлением я увлек невольно и всех спутников моих. Ни одной минуты я не сомневался, что это вещий сон, что этот старичок-предсказатель был сам Николай чудотворец, иконка которого всегда была у меня в боковом кармане. Да и те люди, которых видал я во сне, слишком благоговейно смотрели на этого предсказателя. Конечно, я тогда был болен, и галлюцинации накануне, когда я почти в забытьи перенесся на набережную Баку, только подтверждают это, но тем не менее, этот сон, со всеми его мельчайшими подробностями, не выходил у меня из головы всю дорогу, вплоть до мыса Флора. В трудные минуты я, помимо своей воли, вспоминал успокоительное предсказание старичка. Мои спутники тоже уверовали в этот сон, в особенности после того, как в тот же вечер, совершенно неожиданно для нас, мы оказались около большой полыньи. На этой полынье мы убили несколько тюленей, давших нам много мяса и жира на топливо. Мы отдыхали, были сыты и счастливы. Мы легко падали духом, но зато немного нам надо было и для счастья...
Полынья, у которой мы стали, очень большая. Противоположная ее кромка чуть видна на горизонте. Ветер эти дни держится все время северный, так что замерзающая шуга или сало все время относится к противоположной кромке.
У нашей кромки тоже намерзает тонкий свежий ледок, отламывается и несется туда же, через полынью. В бинокль можно рассмотреть, что такой ледяной каши, сильно измельченной, накопилось у противоположной кромки очень много, а так как по полынье ходит зыбь, то вся эта каша колышется. Съездили на каяке к противоположной стороне и убедились, что пробиться через такую кашу, шириною около полумили, нельзя и высадиться на старый лед прямо невозможно.
Надо искать обхода этой полыньи или более удобной переправы. На востоке полынья постепенно расширялась, не преувеличу, если скажу, до нескольких миль. Пройдя на восток верст около десяти, мы все еще не видели ее края и не замечали, чтобы она начала суживаться. Над нею держится сильное испарение и потому не удалось определить ее действительных размеров, а на востоке над горизонтом много резкой черноты, доказывающей, что воды там много. Кто знает, далеко ли она тянулась? Но, к сожалению, она не поворачивала к югу, по крайней мере в том месте, которое мы видали. На запад полынья постепенно суживалась, но пройдя туда верст пять, мы не дошли до зажатого места.
Очень много ходило по этой полынье белух, ботель-носов и полосатиков. Поминутно слышалось их пыхтенье, и эти небольшие киты носились здесь и там по нескольку штук зараз, один за другим, то показывая спину, то исчезая под водой.
Тюленей на этой полынье показывалось тоже много, но слишком далеко. Впрочем, если им начать подсвистывать так, как подсвистывают лошадям, которых поят, то они, видимо, заинтересованные, подходят ближе, стараясь высунуться выше из воды. Таким способом нам удалось убить четыре или пять тюленей. Теперь мы были обеспечены топливом на несколько дней, а мясо ели и жареное и в похлебке с молотым горохом.
Тюленье мясо в вареном или жареном виде по цвету напоминает дичь. Оно темного цвета и мягкое. На вкус оно довольно приятное, по крайней мере, я говорю про тех тюленей, которых я ел севернее Земли Франца-Иосифа. Не думаю, чтобы оно казалось мне приятным от голода или потому, что мои вкусовые ощущения притупились. Нет, этого сказать нельзя. Когда мы убивали в Карском море тюленей или даже "зайцев", то, несмотря на то, что употребляли в пищу только "катары"- ласты, вымачивая их предварительно в уксусе и жаря на масле, все-таки попадались куски мяса, положительно отзывающегося и пахнущего ворванью. Медвежье мясо, которого мы ели много и на судне, и в пути, которое, конечно, лучше тюленьего, если оно холодное и давно сварено, тоже иногда отзывает ворванью, в особенности в тех местах, которые прилегают близко к костям. Суп, сваренный из костей старого уже медведя, по-моему, всегда пахнет ворванью.
Так что я не думаю, что мои вкусовые ощущения были утрачены или попорчены тогда, когда я ел тюленей, даже жареных на тюленьем же жире, и не замечал никакого неприятного привкуса.
Не зависит ли это от места, где жил убитый тюлень, и чем он питался?
В желудках всех тюленей, нами убитых к северу от Земли Франца-Иосифа, а убили мы их порядочно, мы ни разу не нашли остатков рыбы, а всегда только мелких рачков, бокоплавов или "копшаков", как их зовут на Мурмане. В тюлене, по-моему, все съедобно. Печенка тюленя - это даже деликатес. Ее мы с удовольствием ели на судне все, еще тогда, когда у нас было много разной провизии. Мозг тюленя очень вкусный, если его прожарить в кипящем сале. Тюленьи "катары", самые оконечности, хорошо пропеченные, очень похожи на ге-лячьи ножки.
Первое время мои спутники сильно злоупотребляли тюленьим салом, нарезав его мелкими кусочками и сильно прожаривая. Получалось то, что называется "шкварками". Если бы они ели эти "шкварки" с сухарями, то много, конечно бы, не съели, так как скоро насытились бы. Но сухари мы берегли и "шкварки" ели без сухарей, с одной солью. Для непривычного желудка такое лакомство действует как сильное слабительное. Но желудок ко всему приспосабливается, в конце концов и "шкварки" не оказывали особенного действия на наши желудки.
У этой большой полыньи, так сильно напоминающей очень дальнюю дорогу, куда-то на восток, мы простояли два дня. За это время в западной, более узкой части ее, накопилось много уже молодого тонкого льда, который набился друг под друга и достаточно окреп. По этому тонкому льду мы и переправились через полынью. Взяли немного восточнее, надеясь, что там будут полыньи, идущие на юг и соединяющиеся с большой полыньей на востоке, но этого не случилось.
Попадались маленькие полыньи, дававшие нам, правда, пищу, но плыть по ним было нельзя.


В начало Продолжение->